— А кто чинить будет? — спросил Кулябко, читая.
— Тот, кто поставил, — сказал Миша.
— А если он в Петербурге, а печь в Сычёвке?
— Значит, пришлёт человека.
Кулябко пожал плечами и стал читать дальше.
Разослали одиннадцати мастерским: две в Петербурге, две в Москве, Тула, Нижний, Харьков, Елец, Козлов и две малые, о которых написали земские управы.
Ответили девять. Явились с образцами шесть.
Шифровал Бремзе.
Он отнёсся к этому с той же серьёзностью, с какой относился к деньгам, и в первый же день поссорился с двумя членами комиссии.
Образцы принимали во дворе, у сарая, куда никого не пускали. Каждую печь ставили на телегу, обмеряли, взвешивали и увозили в испытательную под номером. Номера тянули жребием. Список — кто под каким — Бремзе запер в железный ящик и ключ носил при себе.
— Матвей Карлович, вы это серьёзно?
— Совершенно, — сказал Бремзе. — Ваше высочество, я вам напомню один случай. В августе прошлого года вы разложили разницу в восемьдесят семь человек на четыре части и весь уезд читал, что вы честно считаете. Теперь представьте, что кто-нибудь скажет: он и цифры свои так же считает, как печи выбирал.
Испытательную построили за десять дней — тесовый сруб на шесть кубических саженей, с двойной дверью, с восемью термометрами по углам и посередине, на разной высоте.
Термометры были поверены в Главной палате. На каждом висела бирка с числом поверки, и Кулябко сличил их между собой прежде, чем повесить.
Дрова взвешивали на попечительских гирях, тех самых, из шести комплектов.
— Сухие берёзовые, — говорил Кулябко, отмеряя. — Из одной поленницы, из одного ряда. Я вчера велел перевесить весь ряд и разложить по два пуда. Двадцать четыре кучки.
Топили шесть дней подряд, по одной печи в день, с утра.
Записывали каждые четверть часа: восемь показаний, время, сколько дров подложено, закрыта ли вьюшка. К вечеру заносили в таблицу. Ночью топку не поддерживали и снимали показания в шесть, в восемь и в десять утра — это и была кривая остывания.
На третий день приехал Менделеев.
Он приехал без предупреждения, обошёл сруб кругом, потрогал термометры, посмотрел таблицы и просидел в испытательной четыре часа, ничего не говоря.
— Одно замечание, — сказал он, уезжая. — У вас все восемь термометров показывают разное, и вы берёте среднее.
— А как надо?
— Так и надо, — сказал Менделеев. — Только записывайте не среднее, а все восемь. Через год вы посмотрите на восемь чисел и узнаете что-нибудь, чего сейчас не знаете. А из среднего вы уже никогда ничего не вынете, оно съедено.
С посудой вышел скандал.
Испытывать котлы взялись инженеры из комиссии — двое, оба серьёзные, оба с приборами. Они предложили нагрузить, измерить прогиб, определить теплопроводность днища и сделать химический разбор полуды.
Кузьма выслушал и сказал, что это всё хорошо, а он будет варить.
— Кузьма Липатович, мы же испытываем котёл, а не кашу.
— Вы испытываете котёл, — согласился Кузьма. — А я испытываю котёл на кухне.
Он забрал все шесть образцов и увёз их в лебедянскую столовую, где кухней с зимы заправляла баба Аксинья, женщина сильная, немолодая и не питавшая почтения ни к чему.
Инструкцию он ей дал следующую.
Беречь не велено. Мыть песком. Ставить на огонь, не дожидаясь, пока просохнет. Кашу на ночь не выскребать, оставлять до утра. Если тяжело — волочить. Если пригорело — отскребать чем попало.
— Это варварство, — сказал старший инженер, когда узнал.
— Это кухня, — сказал Кузьма.
Через три недели он привёз котлы обратно.
Один, самый лёгкий и красивый, московского литья, треснул по шву на одиннадцатый день. Второй, тоже московский, был цел, но полуда сошла пятнами до чугуна, и по этим пятнам уже пошла ржавчина.
Третий, елецкий, тяжёлый, неуклюжий, с толстым дном и с ручками, приваренными грубо, был весь в царапинах, закопчён до черноты и совершенно исправен.
— Как это понимать? — спросил инженер.
— А так, — сказал Кузьма, — что вы меряете, как оно ломается. А я меряю, как его ломают.
Он поставил елецкий котёл на стол.
— Вот этот тяжёл, и Аксинья на него ругалась четыре дня. А потом привыкла и стала волочить, и он волочение держит. А ваш красивый она подняла, донесла и уронила, потому что он ей по руке, а нести три сажени.