— И что? — спросил Миша.
Ольхин молчал дольше обычного.
— Никак, — сказал он. — Ни к кому. Ни в какой срок. Никто.
— То есть?
— В нашем положении о состязании нет порядка обжалования, — сказал Ольхин. — Я его не написал. Виноват.
Он сказал это ровно, без тени самобичевания, как сообщают о неверной дате.
— Ваше высочество, он прав. Полностью. Вы придумали правила, вы их применили, вы объявили победителя, и обжаловать это нельзя нигде, потому что вы никому не подчинены в этой части. Это ровно то самое, в чём вы весь год обвиняете других.
Миша сидел и смотрел на прошение.
— Пишите порядок, — сказал он.
— Пишу с четверга.
Придворная часть кампании была шумнее и глупее.
Обиженных оказалось больше, чем Миша предполагал, и обижены они были не за Свешникова, а вообще: за то, что мальчик, которому четырнадцати нет, второй год что-то устраивает, кому-то платит, кого-то проверяет и о чём-то печатает; за то, что у него сидит немец с книгами, костромской надворный советник и дьяконский сын из уездной типографии; и за то, что ни один из них не имеет никакого отношения к порядочному обществу.
Ксения принесла эту сплетню в готовом виде, как приносила всё.
— Про тебя говорят, — сообщила она за завтраком, — что ты раздаёшь заказы своим любимцам, и что любимцы у тебя из Ельца.
— Кто говорит?
— Все, — сказала Ксения с наслаждением. — И ещё говорят, что тебя надоумил Витте, и что Витте на этом что-то имеет.
Отец, не поднимая головы, спросил:
— А ты им что?
— А я говорю, что Мишка бы Витте и полтинника не доверил, — сказала Ксения.
Печи развозили в сентябре.
Первые шестнадцать поставили до Покрова, чтобы успеть к холодам. Одну из них — восьмую по счёту — поставили в Сычёвке, в школе, потому что Миша распорядился начинать с тех, где хуже.
Вера Андреевна писала в октябре.
Письмо было деловое и подробное: топится с двадцать шестого, дров на протопку уходит вдвое меньше прежнего, к утру в классе одиннадцать градусов, дети сидят без шуб, чернила не мёрзнут.
В конце был постскриптум:
«Ещё раз благодарю. Я четвёртую зиму пишу вам всем, что у меня холодно, и это первый год, когда мне отвечать нечего».
В ноябре пришло второе письмо, короче.
«Ваше высочество, у нас лопнул колосник. Печь не топится третий день. Мороз двенадцать. Занятий не было в понедельник и вторник, распустила по домам.
Я справлялась в управе. Управа пишет, что чинить надлежит поставщику. Поставщик в Ельце, это триста вёрст. Я написала ему сама, ответа нет.
Пишу вам, потому что больше не знаю, кому».
Глава 18
Кулябко и Сысоев выехали в Сычёвку одним поездом и три дня не разговаривали.
Разбирали печь двое суток.
Колосник вынули, положили на стол и осмотрели при свете. Трещина шла поперёк, от третьего прозора к краю, и была свежая, с чистым сколом.
— Литьё не моё, — сказал Сысоев.
Он сказал это тихо, глядя в стол, и Кулябко, который трое суток ждал именно этой фразы, ничего не ответил.
— Егор Пантелеевич.
— Не моё, ваше высочество. — Сысоев поднял глаза. — Первые восемь печей я делал сам, с колосниками своей отливки. А как пошло по двадцати в месяц, у меня вагранка не потянула. Я колосники стал брать со стороны, в Ельце же, у Тимохина.
— И они хуже?
— Они дешевле, — сказал Сысоев. — На шестьдесят копеек. Я думал — чугун и чугун.
Считали по всем шестнадцати.
Восемь печей первой отливки, сысоевской. Ни одного лопнувшего колосника за полтора месяца.
Восемь печей с тимохинскими колосниками. Четыре лопнувших.
— Половина, — сказал Бремзе, записывая. — За шесть недель.
— Колосник вообще сколько живёт?
— Два года, три, — сказал Кулябко. — При хорошем чугуне и пять.
Сысоев положил на стол расписку в получении аванса.
— Возьмите обратно, — сказал он. — Я всё верну. Не сразу, но верну. Вагранку продам.
— Уберите.
— Ваше высочество…
— Уберите, Егор Пантелеевич, — сказал Миша. — И сядьте.
Он подождал, пока тот сядет.
— У вас лопнуло четыре колосника из шестнадцати. Это скверно, и это ваша вина, и вы за это ответите деньгами. А теперь я вам скажу, в чём моя вина, потому что она больше вашей.
Он взял со стола июньское задание, полторы страницы, в которых не было ни одного чертежа и которыми он весь август гордился.
— «Дверца и колосник должны сменяться без разборки», — прочёл он вслух. — Отлично написано. Я это писал сам и был очень доволен.