За Прасковью писал кто-то грамотный. И этот кто-то, диктуя, вставлял в письмо не только её слова.
Значит, в Сычёвке есть человек, который знает, как всё устроено.
— Вы читали? — спросил Миша.
— Мне читали. Горничная. — Агафья помолчала. — И ещё Ольга Александровна читали. По складам.
Миша поднял голову.
— Ольга?
— Она сама взяла. Я не давала. — Агафья наконец посмотрела на него. — Она до половины дочла и спрашивает: тётя Агафья, а что такое мякина. Я говорю — солома, барышня, шелуха от зерна. А она говорит: а зачем её едят.
Миша молчал.
— Я ей сказала — от бедности. — Агафья опять уставилась в стол. — А про то место, где написано, что двое померли, я ей не дала дочитать.
В комнате было тепло. Стакан на столе остывал.
— Агафья Тихоновна, — сказал Миша. — По отчёту в Козловском уезде ссуда выдана полностью. Ещё в марте.
Она подняла брови.
— Кем выдана?
— Так написано в бумаге. Которую читает государь.
Агафья долго это обдумывала.
— Ну, — сказала она наконец. — Стало быть, они от сытости мякину жуют.
Она сказала это без злобы и без иронии, просто сложив одно с другим, как складывают счёт за керосин, и от этого стало нехорошо.
— Вы пошлите им денег, ваше высочество, — прибавила она. — Хоть сколько. Я бы сама, да у меня тридцать два рубля всего, я послала уже двенадцать в марте, а дошло ли, не пишут.
Миша встал и подошёл к бюро.
Денег у него было немного. Великому князю тринадцати лет от роду денег на руки не давали — давали на мелкие расходы, и мелкие расходы копились в верхнем ящике вперемешку с перьями. Он сосчитал: сорок один рубль с копейками.
Он отдал всё.
И, отдавая, знал совершенно точно, что делает единственную бесполезную вещь из всех возможных. Хлеб в уезд уже отправили. Ссуду в уезд уже выдали. По бумаге туда ушло столько, что сорок один рубль не виден даже в десятом знаке. Деньги там были. Деньги там, судя по всему, и остались — просто не у Прасковьи Гущиной.
Он это понимал и всё равно отдал, потому что объяснить это женщине, у которой племянница третий месяц ест лебеду, было нельзя.
— Прохор Саввич отправит, — сказал он. — Скажите ему, что я велел.
Агафья поклонилась и пошла к двери.
— Агафья Тихоновна.
— Что, батюшка?
— Кто ей пишет письма?
Агафья задумалась.
— Учительша, — сказала она. — При школе там девушка живёт, из городских. Прасковья писала осенью, что учительша всем пишет, кто попросит, и денег не берёт.
Прохор, забиравший поднос, выслушал поручение молча.
— Дойдёт? — спросил Миша.
— Дойдёт, ваше высочество, — сказал Прохор. — Половина дойдёт.
Аркадия он нашёл на другой день, в буфетной, и увёл в коридор, потому что при других разговаривать не хотел.
Аркадию было пятнадцать или шестнадцать — точно он не знал, а спрашивать было поздно. Рыжеватый, быстрый, с той особенной лакейской ловкостью, которая на самом деле есть просто ум, которому не дали другого применения.
— Мне нужны газеты, — сказал Миша.
— Какие изволите? Я к утру принесу, у Николая Петровича всё есть.
— Не эти. Мне нужны тамбовские. Губернские ведомости и какие там есть частные. За февраль, март и апрель, все номера.
Аркадий моргнул.
— Тамбовские, — повторил он.
— И справочные цены на рожь. По Козловскому уезду и по трём соседним, за те же месяцы. Там их печатают, в этих же газетах, мелким шрифтом, в конце.
— Так.
— И ещё. — Миша помолчал, потому что тут начиналось то, чего он сам ещё не понимал. — Про вагоны. Что отправлено в Козлов, когда пришло, когда разгрузили. Если такое где-нибудь пишут.
Аркадий поднял глаза к потолку и что-то там посчитал.
— Официально, — сказал он, — это через канцелярию. Недели три. И спросят, зачем.
— А неофициально?
— К ужину поставить или завтра утром?
Миша посмотрел на него.
— Что тебе за это нужно?
— Три рубля.
— Себе?
— Мне двугривенный, — сказал Аркадий с достоинством. — Остальное телеграфисту на станции и человеку при конторе. Даром никто не работает, ваше высочество, а если даром работает, то и врёт даром.
Миша дал три рубля.
Аркадий спрятал их и не ушёл.
— И ещё одно, — сказал он.