Он вошёл, сел и не стал двигать кресло, и Миша сразу понял, что дело серьёзное.
— Ваше высочество. В четверг я подаю государю записку.
— О чём?
— О вас, — сказал Ордынцев. — Точнее, об учреждении.
Он достал из бювара сложенные листы и положил на стол, не отдавая.
— Я вам обещал в мае прошлого года говорить прямо и заранее. Я это исполняю в последний раз, и потом уже будет поздно.
— Читайте.
— Я лучше отдам, вы прочтёте сами. Только сперва два слова, чтобы вы не подумали дурного.
Он сложил руки.
— Тут нет ни одного упрёка. Ни в воровстве, ни в дурном намерении, ни даже в легкомыслии. Я полтора года при вас и знаю, чего это стоило. Записка не о том, что вы делаете плохо. Записка о том, чем вы стали.
Он подвинул листы через стол.
Миша читал двадцать минут, и с каждой страницей ему делалось хуже, потому что всё было правдой.
Учреждение, заведённое в мае девяносто второго года как благотворительное общество под покровительством государыни, ныне действует в четырёх уездах трёх губерний. С ним состоят в постоянных сношениях одиннадцать уездных земских управ. Оборот его за минувший год — сто девять тысяч рублей, из коих казённых менее трети. Оно содержит канцелярию в шестнадцать человек, разъездных уполномоченных в губерниях, собственные образцы мер, поверяемые в Главной палате, и еженедельное печатное издание тиражом в две тысячи четыреста экземпляров, расходящееся по четырём губерниям.
Оно заключает договоры, назначает состязания, объявляет победителей и выдаёт авансы.
Оно не подчинено ни одному министерству.
Его счета не ревизует никто, кроме его собственного казначея.
Его решения не могут быть обжалованы никуда, ибо порядка обжалования не существует; на что уже указывал письменно поставщик учебного ведомства, и указывал справедливо.
Возглавляет его лицо пятнадцати лет от роду.
— Тут в конце, — сказал Миша.
— Читайте вслух, — сказал Ордынцев. — Мне будет легче.
Миша прочёл вслух:
— «Из вышеизложенного следует, что в течение неполных двух лет в империи возникло учреждение с собственными средствами, собственной печатью, собственными мерами и собственными людьми в губерниях, не входящее ни в одно ведомство и никому не подотчётное. Я не имею оснований полагать, что оно употребило сие во зло. Я имею основания полагать, что не существует способа это проверить».
Он положил лист.
Ордынцев смотрел мимо него, в окно.
— Я не прошу вас закрыть, — сказал он. — Я прошу государя вас проверить. По той самой процедуре, которой вы полтора года требуете от других.
Он поднялся.
— Если вы то, чем себя объявляете, вы это выдержите.
Глава 19
Отец читал записку четыре дня.
Миша знал это точно, потому что Ордынцев подал её в четверг, а вызвали его в понедельник, и все четыре дня в доме было ровно так же, как всегда, и это было хуже всего.
В понедельник отец сказал:
— Садись.
Записка лежала на столе, и на полях её стояли пометки карандашом — короткие, в два-три слова, и много.
— Читал?
— Читал, папа́. Граф дал мне прочесть прежде, чем подал.
— Знаю, — сказал отец. — Он и мне об этом доложил. Он у меня человек утомительный, но чистый.
Он подвинул листы.
— Что скажешь?
— Что всё правда.
— И только?
Миша подумал.
— И что я бы написал то же самое, — сказал он. — Про любое чужое учреждение. Слово в слово.
Отец хмыкнул.
— Вот и я так решил, — сказал он. — На третий день.
Он откинулся в кресле.
— Слушай меня. Я тебя защищать не буду.
— Я не прошу.
— Ты не просишь, а я тебе объясняю, — сказал отец. — Я мог бы это замять. Мне бы стоило одной строки: «оставить без последствий». И никто бы слова не сказал, потому что кто станет спорить.
Он поднял палец.
— И через год ты бы сам это узнал. И через два ты бы приехал в уезд проверять чужой склад, а тебе бы там сказали: а ваши-то книги кто смотрел? А никто. И всё, чем ты два года занимался, стоило бы копейку.
— Я понимаю.
— Не понимаешь, — сказал отец привычно. — Ладно.
Он взял перо.
— Государственный контроль. Полная ревизия за всё время, с мая девяносто второго. Книги, договоры, склады, касса, ваша газета — всё. Старшим назначу Бурмина, я его знаю, он сухарь и никого не боится, потому что ему пятьдесят восемь и он глух к любезностям.
Он подписал.
— Папа́.
— Ну?
— Разрешите напечатать результат.
Отец остановился с пером в руке.
Он посмотрел на сына очень долго — так, что Миша успел пожалеть, что спросил, и успел решить не отступать.