Оставались два настоящих: канцелярия Ордынцева и уездная управа.
И вот тут он просидел час, не двигаясь.
Потому что первая мысль, пришедшая в голову, была: не граф. Никогда. Он в мае девяносто второго вооружил меня против собственного мнения, он в июле девяносто третьего съел кузьмину кашу до дна, он подал на меня записку, предупредив за четыре дня, и он в этом споре не желает оказаться правым.
А вторая мысль была: всё это не есть доказательство.
Миша встал и прошёлся по комнате.
Он думал о том, что если он сейчас исключит канцелярию Ордынцева из проверки, то сделает ровно то, за что полтора года ест губернаторов: выведет за скобки того, кому доверяет лично. И что доверие — это именно то чувство, которым в России закрыто больше дел, чем взятками.
И что если он поставит ловушку и она сработает на графе, ему придётся идти с этим к отцу.
Он сел и вписал канцелярию товарища председателя в список наравне с прочими.
Наутро он позвал Бабина.
— Никанор Степанович. Маршрут на май вы составите в двух видах.
Бабин моргнул.
— В каких?
— В разных, — сказал Миша. — Числа разные, склады разные, направления разные. Оба будут подлинные, оба за моей подписью, оба запечатаны при вас.
— И куда?
— Первый — в канцелярию его сиятельства, как всегда. Второй — в уездную управу, тоже как всегда.
Бабин очень медленно побледнел.
— Ваше высочество, — сказал он. — Это ведь…
— Да.
— А если сойдётся на графе?
— Тогда сойдётся на графе, — сказал Миша.
Глава 20
— Это законно, — сказал Ольхин.
— Вы уверены?
— Уверен. — Он положил оба листа рядом. — Вы вправе назначать проверки когда угодно и куда угодно. Вы никому не обязаны сообщать, что назначили две. Вы никого не обманываете, потому что оба маршрута подлинные и оба будут исполнены.
— А если он не поедет? Тот, кто утечёт?
— Тогда вы съездите дважды и потеряете полтораста рублей, — сказал Ольхин. — Больше вы не теряете ничего.
Он подвинул третий лист.
— Возражение у меня одно, и оно существенное. Если это сработает, вы узнаете, из какой канцелярии ушло. Вы не узнаете, кто именно.
— Почему?
— Потому что в канцелярии его сиятельства девять человек, а в уездной управе четырнадцать, — сказал Ольхин. — Утечка укажет на комнату. На человека укажет что-нибудь другое, и вот его-то у вас нет.
Маршруты составлял Бабин, один, при закрытой двери, и оба вышли настоящими.
Первый: двенадцатого, тринадцатого и четырнадцатого мая, Козлов, склады второй и третий, приёмка партии крупы и соли.
Второй: восемнадцатого, девятнадцатого и двадцатого мая, Лебедянь, пристанционный склад, приёмка муки.
Оба Миша подписал при Бабине. Оба запечатали при Бабине. Первый ушёл в канцелярию товарища председателя, как уходил двадцать два месяца подряд. Второй — в уездную управу, вместе с требованием подвод.
Свидетелей Миша просил у Бурмина.
Ревизия к тому времени кончилась, но двое из четверых оставались в Петербурге, дописывая приложения, и Бурмин выслушал просьбу с непроницаемым лицом.
— Ваше высочество, вы просите казённых чиновников участвовать в ловле.
— Я прошу их присутствовать при исполнении договорного пункта.
— Это одно и то же.
— Это не одно и то же, — сказал Миша. — Терентий Львович, я могу поехать туда со своими людьми, и они увидят то же самое. И мне не поверят, потому что это мои люди, и правильно не поверят. Мне нужны двое, которые мне не подчинены и которых нельзя заподозрить в услужливости.
Бурмин думал минуты две.
— Фаворского и Костенецкого, — сказал он. — На четыре дня, с предписанием от меня, за подписью и с указанием основания: проверка порядка приёмки по замечанию седьмому.
Он поднял палец.
— И запомните. Они будут смотреть на вашу приёмку, а не на его склад. Если ваш человек в чём-нибудь ошибётся, они запишут и это, и я это напечатаю в дополнении.
— Согласен.
Ехать вызвался Аркадий.
— Вам туда нельзя, — сказал Миша.
— Мне туда нужно.
Он стоял, как стоял в апреле, у окна.
— Ваше высочество, я две недели думал, кем мне быть. Придумал.
— Ну?
— Я поеду по предписанию, — сказал Аркадий. — За своей фамилией. И подпишу акт наравне с ревизорами.
— Ты писец без чина.
— А в акте не чин пишут, а кто присутствовал, — сказал Аркадий. — Викентий Павлович смотрел, он говорит, можно.
Он помолчал.
— Я, ваше высочество, полтора года был человеком, которого нет. Теперь буду тем, кто расписался. Не так весело, зато один раз в жизни пригодится.