Движение началось в ночь на одиннадцатое мая — за сутки до первой объявленной даты и за неделю до второй.
Ждали с восьмого.
Федот привёз своих в Козлов порознь, разными поездами, и разместил не в гостинице, а на квартире у артельного старосты, с которым разгружал вагоны в девяносто втором. Ревизоры приехали открыто, остановились в гостинице и два дня демонстративно ничего не делали.
В четверть первого ночи со стороны товарной пошли подводы.
До этого было трое суток ожидания, и они оказались хуже всего.
Восьмого не случилось ничего. Девятого пришли вагоны, их разгрузили на товарной обыкновенным порядком, и товар лёг в пакгауз, и это тоже было обыкновенно, потому что товар всегда лежит в пакгаузе. Десятого не случилось ничего.
К вечеру десятого Федот сказал вслух то, о чём молчали двое суток.
— А ежели он просто возит?
— То есть?
— То есть ежели он всегда так возит, ваше высочество, — сказал Федот. — Держит на станции, а к сроку подаёт. Оно и дешевле: на складе сторожа корми, а на станции казна стережёт.
Миша сидел на чужой квартире, при свече, и понимал, что этот вопрос у него не сегодняшний.
Он думал о нём с апреля и не нашёл ответа. Если обоз придёт двенадцатого, к назначенному часу, — значит, поставщик исправен и всё это стоило Попечительству ста пятидесяти рублей и его собственной репутации перед Ордынцевым.
— Тогда мы ошиблись, — сказал он. — И тогда я напечатаю, что ошибся, и это будет уже третий раз.
Федот крякнул и пошёл спать.
Подвод было восемнадцать. Шли не таясь — таиться в Козлове ночью незачем, — с фонарями, обыкновенным обозом, каким возят с вокзала.
Федот подождал, пока первая свернёт к складу.
— Пора.
Замок открыл сам приказчик, потому что четвёртый пункт договора он знал наизусть и понимал, что упираться хуже.
Склад был пуст.
Не совсем пуст: у ворот, как в мае девяносто второго года, стояли три ряда мешков, и Фаворский с Костенецким пересчитали их при фонарях — сто шестьдесят два мешка при подлежащих приёмке тысяче четырёхстах.
Дальше, за перегородкой, было пусто на две трети сарая, и в углу лежала прошлогодняя рогожа.
Акт писали на бочке.
Писал Костенецкий, писал сорок минут, и в акте было указано: час, состав присутствующих, состояние замка, число мешков у ворот, состояние задней половины, отсутствие товара, подлежащего приёмке по договору, и то, что в это самое время к воротам подходил обоз в восемнадцать подвод.
Приказчик подписать отказался, что было отмечено отдельной строкой за подписью четверых.
Потом сели ждать.
Обоз стоял на улице четыре часа.
Возчики сперва ругались, потом перестали, потом развели костерок у забора и стали греться, потому что ночь была холодная. К двум часам двое уснули на мешках. Кто-то принёс из дому квасу.
Никто из них не понимал, чего ждут, и никому не объясняли.
Приказчик выходил к обозу трижды. Первый раз — сразу, и вернулся быстро. Второй раз — около двух, и стоял со старшим долго, и было видно, как они оба то и дело оборачиваются на открытые ворота, где при фонаре сидели на бочке двое чужих и писали.
В третий раз он вышел в половине пятого, когда уже светало.
Он сказал старшему четыре или пять слов.
Обоз тронулся и ушёл обратно к вокзалу, и вся улица минуты три была занята разворачивающимися подводами, и Фаворский стоял в воротах и считал их вслух, по одной, отмечая карандашом.
— Вот это, — сказал он, — я тоже запишу.
Дальше работали бумаги, и работали три недели.
Восемнадцать подвод везли товар с товарной станции. Товар был снят с вагонов, пришедших девятого мая. Номера вагонов Фаворский взял в конторе не через знакомых, а официально, предъявив предписание Государственного контроля, и ему их выдали за полтора часа.
Восемь из восемнадцати номеров нашлись в апрельских ведомостях по станции Раненбург.
Там их предъявляли к осмотру благотворительному обществу Рязанской губернии — тому же самому, что и в апреле девяносто второго.
Ольхин запросил это общество отношением по форме, и общество ответило через одиннадцать дней, приложив свой акт приёмки от девятнадцатого апреля, подписанный их уполномоченным, с номерами вагонов и с указанием, что товар принят и оплачен.
— То есть они его приняли, — сказал Бремзе. — И оплатили. А через три недели он у нас.
— Значит, они его приняли на бумаге, — сказал Ольхин. — А в вагонах он и остался.
Свели всё за два года.
Тридцать четыре приёмки. Двадцать девять объявленных, пять внезапных. По объявленным — ни одной недостачи. По внезапным — три.