— И на другой день это назовут расправой, — сказал Миша. — Ефим Родионович, у меня противник умный. Если я вылезу за доказанное хоть на вершок, он немедленно объявит, что великий князь сводит счёты с купечеством и травит русского торгового человека. И это подхватят, потому что это удобно, и потому что отчасти похоже на правду.
Он сложил бумаги.
— Печатаем три вещи. Скучно, коротко и с номерами вагонов.
Губернатора он тоже не тронул, хотя Аркадий уверял, что маклер ходит к губернаторскому чиновнику особых поручений.
— Доказательства?
— Видели, что ходит.
— Мало.
Судебному следователю передали одиннадцать листов и сорок два приложения.
Кубарев сознался на первом допросе, как и графу. Приказчик — на третьем. Маклер отрицал всё и был отпущен за недостатком улик, что Миша, к общему удивлению, счёл правильным.
Федосеев приехал сам семнадцатого июня.
Он был всё в том же английском сюртуке, гладко выбрит и спокоен.
— Ваше высочество. Я привёз счёт.
Он положил на стол папку.
— Сорок одна тысяча двести. Ваш немец считает верно, я проверял, у него ошибка в девяносто рублей в мою пользу, я её поправил.
— Вы возвращаете?
— Возвращаю. — Федосеев сел. — Двенадцать тысяч сегодня, остальное до Покрова. Векселя при мне.
— Почему?
— Потому что если я стану судиться, я проиграю дороже, — сказал Федосеев. — У вас акт, подписанный казённым ревизором. У вас номера вагонов. У вас Кубарев, который поёт. Мне против этого сказать нечего, а тянуть — терять ещё год и репутацию.
Он говорил спокойно, как о поставке овса.
— Контракты вы у меня отбираете.
— Отбираю.
— Правильно делаете.
Миша посмотрел на него.
— Гаврила Емельянович, кто вам платил маклера?
— Не понимаю вопроса, — сказал Федосеев.
— Кто стоял выше вас.
— Никто, ваше высочество. Я сам по себе.
Он сказал это ровно и без всякого нажима, и Миша понял, что больше не услышит ни слова.
Уже у двери Федосеев остановился.
— Одно позвольте.
— Говорите.
— Прошлой зимой, в январе девяносто второго, в Козловском уезде было худо, — сказал он. — Комитетов было четыре, к февралю осталось полтора. Хлеб тогда возил я.
— Я помню. Вы мне это говорили в мае того года.
— Я к тому, — сказал Федосеев, — что вы меня сейчас убрали, и убрали по делу, я не спорю. А теперь извольте возить сами.
Он поклонился.
— Сын у меня в институте, — прибавил он неожиданно. — На втором курсе. Он вашей газеты выписывает два экземпляра и мне присылает.
Заказ раздробили на пять частей и отдали пятерым.
Двое были известные торговые дома, трое — мелкие, включая елецкую фирму, которую Ольхин проверял три недели и на которую в конце концов согласился.
Условия для всех пятерых были одинаковые: спецификация, приёмка по образцам Попечительства, право внезапной проверки, реестр закупок в печать и — впервые — порядок обжалования, написанный Ольхиным после свешниковского прошения.
Первая поставка пришла двадцать девятого июня.
Приёмка заняла четыре часа. Взвесили три мешка наугад из четырёхсот; недовес составил три четверти фунта на всю партию, то есть менее сотой доли допуска. Акт подписали трое, из них один не служил в Попечительстве.
Ничего не случилось. Хлеб приехал вовремя, был принят и отправлен в уезд.
Это была самая скучная страница за всё лето, и Бремзе, подписывая, сказал, что за неё-то и платят жалованье.
Отец принял его двадцать восьмого июня.
Он выслушал доклад целиком, ни разу не перебив, и потом задал два вопроса — про Кубарева и про то, кому отдали заказ.
— Ордынцев сам принёс?
— Сам, папа́. До обыска.
Отец кивнул.
— Он мне докладывал в среду. Полтора часа. — Он помолчал. — Он там про себя написал такое, чего я бы про него не написал.
Он подвинул к себе бумаги и не стал их читать.
— Теперь слушай меня, и это важнее всего, что ты мне сегодня рассказал.
— Слушаю.
— Ты порвал цепь, — сказал отец. — Хорошо. Умно порвал, чисто, без визга, и я тобой доволен, чего я тебе прямо говорю, потому что редко бывает.
Он поднял глаза.
— А теперь запомни. Разорвать плохую цепь — это полдела и даже не полдела. Двадцать девятого числа в Сычёвке всё равно надо, чтобы приехал хлеб.
— Он приехал.
— В этот раз приехал, — сказал отец. — Потому что ты пять месяцев готовил и посадил пятерых вместо одного. А обыкновенно бывает как? Разоблачили, прогнали, все довольны, газеты пишут, а через месяц выясняется, что возить некому, и берут обратно того же самого, только через племянника.