Он побарабанил пальцами по столу.
— Я это видел четыре раза. Один раз сам так сделал.
— Когда?
— Не твоё дело, — сказал отец.
Он не встал.
Миша заметил это позже, уже выйдя, — и сперва не понял, что именно заметил.
Отец всегда вставал. За два года не было ни одного разговора, в котором он не поднялся бы, не дошёл до окна, не постоял бы там, глядя во двор, и не вернулся. Он делал это, когда думал, и делал это, когда сердился, и это было так же неизменно, как то, что он держал чашку всей ладонью снизу.
Сегодня он просидел весь разговор в кресле.
И один раз, в середине, попросил отворить окно, хотя в кабинете было прохладно.
Миша шёл по коридору Арсенального каре и думал об этом, и додумал только у себя, когда сел за стол.
Он вспомнил лейб-медика, и весенний вечер девяносто второго года, и то, как он выиграл в тот вечер и радовался, что взрослые в этом веке сговорчивее, чем принято считать.
И листок, на котором старик записал пять имён.
Николай. Георгий. Ксения. Михаил. Ольга.
Два года. Два года ежегодных записей, роста, веса, числа дней болезни — по пятерым, у которых ничего не болело.
А про шестого не было ни строки, потому что тот весело развёл руками и сказал, что мерить его нечего, он и так весь на виду, и все засмеялись.
И Миша тогда засмеялся тоже.
Глава 21
Он приехал к половине двенадцатого и сел в третьем ряду с краю.
Место было выбрано заранее и не случайно: третий ряд с краю — это место человека, который приехал послушать. В первом ряду сидели министр финансов, товарищ министра, двое из Академии и представитель Военного министерства.
Мишу пытались туда посадить дважды, и оба раза он отказался, и на второй раз распорядитель посмотрел на него с досадой, потому что во втором ряду пустовало кресло и это было заметно.
Годовой отчёт Главной палаты мер и весов читали в первый раз в истории, и Менделеев читал его сам.
Он читал скверно.
Он читал скверно потому, что отчёт — не лекция, в отчёте нельзя отвлекаться, а он отвлекался через фразу, сбивался на подробности, дважды терял место и один раз откровенно сказал, что дальше идёт «казённая часть» и что он её пропустит, а кому надо — прочтёт в печатном.
За год Палата выросла с четырёх человек до двадцати одного.
Из них семеро сидели над возобновлением прототипов, и об этом Менделеев говорил дольше всего.
Фунт сорок седьмого года взвешивали в пустоте.
Взвешивали ночью, потому что днём по набережной идёт движение и весы дрожат; потому что днём меняется температура, а платина её чувствует; и потому что днём в здании ходят люди, а человек, прошедший по коридору, сбивает третий знак.
— Мы взвешиваем от одиннадцати вечера до четырёх утра, — сказал Менделеев. — Всякое взвешивание повторяется двенадцать раз, и я беру не среднее, а все двенадцать.
Он оторвался от листа.
— Милостивые государи, я обязан сказать неприятное. Мы работаем над этим год, и я не могу вам сегодня сказать, каков наш фунт. Я могу сказать, чего мы уже не знаем.
Он снял очки.
— Мы не знаем, что делали в тысяча восемьсот сорок седьмом году. Журналы взвешиваний того времени не сохранились. Есть итог и есть подпись. Как получен итог — неизвестно.
В зале зашумели.
— Вот вам и весь мой годовой отчёт, — сказал Менделеев громко. — За год работы двадцати одного человека мы установили, что не знаем, откуда взялась главная мера империи. Извольте это записать, господа корреспонденты, и извольте написать, что учёный хранитель считает это лучшим результатом года.
Миша сидел в третьем ряду с краю и не записал ни строки, и в этот раз обнаружил это сразу.
Демонстрацию устроили после перерыва, в нижнем зале, где вдоль стен стояли столы.
Их было четыре.
На первом лежали весы.
Не образцовые — обыкновенные, товарные, снятые с одиннадцати станций Рязано-Уральской дороги по требованию министерства финансов и свезённые сюда за три месяца.
— Одиннадцать штук, — говорил молодой поверитель, водя указкой по таблице. — Проверены на одном грузе. Отклонение от истинного веса: наименьшее — три десятых процента в пользу дороги. Наибольшее — два и одна десятая процента в пользу отправителя.
Витте подошёл к столу.
Он подошёл первым и стоял, наклонившись над таблицей, дольше всех.
— Повторите последнее.
— Два и одна десятая, ваше высокопревосходительство.
— На одной станции.