— На станции Грязи, — сказал поверитель. — Коромысло правлено кузнецом в восемьдесят девятом году, о чём есть отметка.
Витте выпрямился.
— Сколько эта дорога везёт в год?
Ему назвали.
Он посчитал в уме — это заняло секунды три — и не сказал ничего, и лицо у него стало нехорошее.
— А по всем дорогам? — спросил кто-то сзади.
— По всем дорогам никто не проверял, — сказал Менделеев. — Мы взяли одну и то по особому требованию.
На втором столе лежали аршины и безмены.
Аршинов было девятнадцать, купленных Аркадием и людьми Палаты в лавках четырёх городов, по обыкновенной цене, без объявления, зачем.
Разница между самым коротким и самым длинным составляла три четверти вершка.
— На отрезе в двадцать аршин, — сказал поверитель, — это полтора аршина сукна. При цене в рубль сорок — два рубля десять копеек с покупателя.
Третий стол был аптекарский.
Тут не было ни весов, ни гирь. Тут стояли крошечные разновески в стеклянных коробочках, и было их девять комплектов, и рядом лежала таблица.
— Гран, скрупул, драхма, — сказал Менделеев сам, отодвинув поверителя. — Милостивые государи, подойдите ближе, тут смотреть нечего, тут надо слушать.
Он поднял пинцетом крошечную гирьку.
— Девять комплектов из девяти городских аптек. Куплены нашими людьми у поставщиков аптекарского товара. Семь в допуске. Два — нет.
Он положил гирьку.
— В одном из двух гран занижен на одиннадцать сотых. Одиннадцать сотых грана, господа. Это ничто. Это пылинка.
Он оглядел зал.
— А теперь возьмите порошок, в котором действующего вещества полграна, и умножьте ошибку на двенадцать приёмов. И имейте в виду, что бывают вещества, у которых лечебная доза и смертельная различаются вчетверо.
Он помолчал.
— Я не утверждаю, что кто-то от этого умер. Я утверждаю, что если бы умер, мы бы не узнали.
Четвёртый стол был военный, и у него стоял генерал.
На столе лежали калибромеры и лежали три латунных цилиндрика.
— Заряд отвешивается по весу, — говорил артиллерийский полковник, присланный от ведомства и явно не понимавший, зачем его сюда прислали. — На заводе своими весами, на полигоне своими. Разница обнаружилась случайно, в девяносто первом, при разборе рассеивания.
— Какая разница?
— Восемь золотников на пуд, — сказал полковник. — Мы полгода искали причину в порохе.
Менделеев, слушавший это в стороне, вдруг повернулся.
— Я вам скажу, где вы её искали, — сказал он. — Вы её искали у меня. Я в девяносто первом году отвечал на четыре запроса о непостоянстве состава, и я тогда же писал, что состав постоянен и что надо смотреть весы. Мне ответили благодарностью.
Витте перехватил Мишу в коридоре.
— Ваше высочество. Два слова.
Он был возбуждён, что случалось с ним редко, и говорил быстрее обыкновенного.
— Вы понимаете, что тут сегодня показали?
— Понимаю.
— Ничего вы не понимаете, — сказал Витте с удовольствием. — Вы понимаете половину. Вы думаете, это про воровство. Это не про воровство.
Он остановился.
— Это про серию. Пока у меня на каждом заводе своя мера, я не могу заказать десять тысяч одинаковых предметов. Я могу заказать десять тысяч похожих, и каждый из них будет чинить тот, кто его сделал, до скончания века. А когда у меня будет одна мера — я закажу десять тысяч, и любую часть заменит любая другая, и это, ваше высочество, и есть промышленность. Всё прочее — кустари с медалями.
— Сергей Юльевич, я это слышал от Дмитрия Ивановича в мае прошлого года.
— И правильно слышали, — сказал Витте. — Только он это говорит двадцать лет, а я теперь буду за это платить.
Ордынцев подошёл позже, когда разъезжались.
Он не был возбуждён. Он был озабочен.
— Ваше высочество, вы довольны сегодняшним днём.
— Доволен.
— И напрасно.
Он сел в углу, у окна, и заговорил тише.
— Вы сегодня видели, как учреждение, никому не подчинённое по существу дела, объявило публично, что казённые весы на казённой дороге врут в пользу отправителя. И это правда, и это прекрасно.
— И?
— И через два года кто-нибудь придёт в эту палату с заводским железом для пушек, — сказал Ордынцев. — И палата скажет: не годится. И будет права. А в это время где-нибудь будет война, и другого железа не будет, потому что завод один.
Он посмотрел на Мишу.
— Что тогда?
— Тогда возьмут негодное.
— Возьмут, — сказал Ордынцев. — И правильно возьмут, потому что негодные пушки лучше, чем никаких. А палата будет права. И тот, кто взял, будет прав. И один из них потом сядет.