— Ловко, — сказал отец. — Ей-богу ловко. Я тебя за это даже похвалю.
Он развёл руками.
— Только я, Миша, не болен.
— Папа́…
— Не болен, — сказал отец, и в голосе появилось то, что появлялось редко и после чего обыкновенно замолкали. — Я устал. Я четырнадцатый год устал. Мне пятьдесят, я сплю по шести часов, я в январе лежал с инфлюэнцей и не долежал, потому что было не до того. Я похудел. Хорошо, что похудел, мне доктора десять лет твердили худеть.
— Разбор занимает полчаса.
— И что я узнаю?
— Не знаю.
— Вот и я не знаю, — сказал отец. — А знаешь, что я знаю? Что как только про меня напишут первую бумагу, через неделю про неё будут говорить в трёх посольствах.
Он поднялся — на этот раз поднялся — и прошёл к окну.
— Ты подумай, о чём просишь, — сказал он, стоя спиной. — Ты просишь завести на государя историю болезни. Записывать, мерить, складывать. Ты же сам мне два года объясняешь, что записанное однажды непременно кто-нибудь прочтёт.
Миша молчал.
Возразить было нечего, потому что это была его собственная мысль, повторённая слово в слово.
— В сентябре в Спалу, — сказал отец. — Там воздух, там охота, там я отосплюсь наконец. Приедем — тогда и меряйте.
Он обернулся и, увидев лицо сына, вдруг смягчился.
— Мишка. Ну что ты.
— Ничего.
— Иди сюда.
Он положил ему руку на плечо — так же, как в октябре девяносто второго, и подержал так же долго.
Только рука была легче.
Глава 22
В Спалу выехали седьмого сентября, и первые четыре дня всё было хорошо.
Это Миша признавал честно и потом много раз к этому возвращался: четыре дня отец выглядел лучше, чем в августе. Он вставал рано, ходил, распоряжался, дважды выезжал в лес и в первый вечер съел за ужином больше, чем за всю предыдущую неделю.
Мама́ была почти счастлива и говорила, что она с самого начала знала, что дело в Петербурге, в сырости и в бумагах.
Дом стоял в сосновом лесу, невысокий, деревянный, с длинными скрипучими коридорами. Пахло смолой и мокрой хвоей. По утрам над лугом стоял туман, и от реки тянуло холодом, и Миша просыпался от того, что мёрз, и не сразу вспоминал, где он.
На пятый день пошли дожди.
Они шли одиннадцать суток подряд.
Дом отсырел за два дня. Топили с утра до ночи, и всё равно в дальних комнатах на стенах выступала влага, и постели были холодные, и Ольга простудилась первой, а за ней Ксения.
Отец перестал выходить.
Он не объявлял об этом. Он просто в понедельник не пошёл на прогулку, потому что лило; и во вторник не пошёл; а в среду, когда дождь на два часа перестал, он посмотрел в окно и сказал, что грязно.
Миша сидел с ним в это время в маленькой гостиной, где топили лучше всего.
— Мишка.
— Да, папа́.
— Ты чего на меня смотришь?
— Я не смотрю.
— Смотришь, — сказал отец. — Второй месяц смотришь. Ты думаешь, я не замечаю? Я всё замечаю, я на это поставлен.
Он помолчал.
— Ты когда мал был, ты так на меня смотрел, когда я тебя на лошадь сажал. Как будто я сейчас что-то сделаю и от этого всё зависит.
Он усмехнулся.
— А теперь по-другому смотришь.
Миша ничего не ответил.
Он сидел и слушал, как отец дышит, и считал про себя, потому что считать было легче, чем не считать.
Двадцать в минуту. В августе он мерил трижды и выходило шестнадцать-семнадцать.
Разбор сделали двадцать первого сентября.
Не потому, что отец согласился, а потому, что у него на ногах отекли ступни настолько, что сапог не налез, и отрицать это было невозможно, поскольку отрицать пришлось бы камердинеру.
Лейб-медик сделал всё сам, в четверть часа, и с посудой возился так, будто держал в руках стекло дороже платины.
Потом он ушёл к себе и не выходил три часа.
Миша ждал в коридоре.
Он ходил вдоль стены, от окна до окна, и когда дверь наконец отворилась, он всё понял по лицу старика раньше, чем тот открыл рот.
— Ваше высочество.
— Говорите.
— Белок, — сказал лейб-медик. — И довольно много.
Он держался за косяк.
— Я сделал дважды, из разных порций. Оба раза. Я хотел бы ошибиться, и я нарочно переделывал, но это не ошибка.
Миша молчал.
Он знал это слово. Он знал его с апреля девяносто второго года, с той минуты, как посмотрел в зеркало и увидел чужое лицо, и знал даже больше — знал, что дальше будут говорить про Крым, про сухой воздух, про Корфу, и что в октябре повезут в Ливадию, и что это ничего не изменит.
И всё равно, когда старик произнёс это вслух, оказалось, что знать заранее и услышать — вещи разной величины.