Он загибал пальцы, и это выходило у него как всегда убедительно.
— Всякая часть попадёт к тем, кто это умеет и делает по России, а не по четырём уездам. Штаты законные, содержание сметное, пенсии служащим — настоящие, а не по вашему усмотрению. Никто ничего не потеряет.
— Кроме одного.
— Чего?
— Того, ради чего всё это делалось, — сказал Миша.
Он взял со стола лист бумаги и провёл на нём линию.
— Вот школа в Сычёвке. В ней печь, обед, обувь, учительница и книга посещений. Печь испытана мерами, поверенными в казённом учреждении. Обед стоит две копейки, потому что цену считает тот же человек, что покупает крупу. Число детей сходится с числом порций, потому что списки ведут двое и сверяет их третий. И если завтра всё это соврёт, — соврать придётся в одном месте, а поймается оно в другом.
Он положил перо.
— Разделите по ведомствам — и печь будет считать просвещение, крупу — внутренние дела, а меры — финансы. И всякое ведомство будет право в своей части. И никто в России больше не сложит эти три числа вместе, потому что складывать их будет некому и незачем.
Ордынцев молчал.
— Ваше сиятельство, вы сами меня этому научили, — сказал Миша. — В мае девяносто второго. Вы объяснили, что губернатор ответит на отношение по форме и что цифру, собранную тем, кто за неё отвечает, проверить нельзя. Я это делаю два с половиной года. Сквозная проверка — это единственное, что у меня есть. Всё прочее умеют и без меня, вы совершенно правы.
— И вы полагаете, что ваша бумага это спасёт.
— Не полагаю. Я полагаю, что без неё это кончится к весне.
Ордынцев долго смотрел в окно.
— Я вам скажу неприятное, — проговорил он наконец. — Я предлагаю разделить не потому, что не верю в вашу пользу. Я в неё верю больше, чем вы думаете.
Он повернулся.
— Я предлагаю разделить потому, что учреждение, держащееся на одном человеке, кончается вместе с человеком. Вам пятнадцать лет. Через два года вас могут отправить в полк. Через пять — женить и услать. Вы можете умереть от скарлатины, как ваш дядя. И тогда всё, что вы сделали, растащат за полгода, и никто даже не украдёт, просто разберут по столам.
— Значит, надо, чтобы держалось не на мне.
— Именно, — сказал Ордынцев. — И потому я и предлагаю ведомства. Ведомство скучно, бездарно и вечно. Оно переживёт нас обоих.
Миша достал ольхинскую бумагу и положил на стол.
— Прочтите последний пункт.
Граф прочёл.
Он прочёл его дважды, и Миша видел по лицу, в какую именно секунду он понял.
— Отчёт с указанием всех неудач, — сказал Ордынцев. — Ежегодно. Непечатание в течение года — основание к закрытию.
— Да.
— Это вы вписали?
— Это Ольхин вписал.
Граф положил лист.
— Стало быть, — сказал он медленно, — если ваш преемник, кто бы он ни был, перестанет печатать свои неудачи, — учреждение закроется само.
— Само.
— И вы это подписываете добровольно.
— Подписываю.
Ордынцев очень долго молчал.
— Ваше высочество, — сказал он. — Я двадцать девять лет служу по благотворительной части, и я не видел ни одного человека, который бы своей рукой написал условие собственного упразднения.
Он подвинул бумагу обратно.
— Я не сниму своего мнения. Я по-прежнему считаю, что ведомства надёжнее. — Он поднялся. — Но возражать государю я не стану. Скажу, что я против и что бумага составлена правильно.
Он взял шляпу.
— И вот что, ваше высочество. Если через двадцать лет это будет стоять — я хотел бы, чтобы кто-нибудь знал, что я был против и что я ошибся.
Отец не спал.
Он лежал высоко на подушках, у окна, за которым было море, и дышал часто и мелко. Отёк дошёл до лица, и лицо было чужое.
Он повернул голову.
— Пришёл.
— Пришёл, папа́.
— С бумагами.
— С бумагами.
— Ну, — сказал отец, и в этом «ну» было что-то от прежнего. — Показывай. Ты меня третий год бумагами мучишь, сегодня уж потерплю.
Миша сел на стул у кровати.
Он приготовил один лист.
Он готовил его накануне четыре часа и вычеркнул из него всё, что можно было вычеркнуть, и то, что осталось, читалось за две минуты.
— Прошло денег за два с половиной года — двести восемьдесят четыре тысячи. Из них казённых сорок одна, остальное подписка, доходы и капитал.
— Дальше.
— Возвращено после злоупотреблений сорок одна тысяча двести. Взыскание идёт, до Покрова получено двадцать девять.
— Дальше.
— Школ с горячим столом семьдесят четыре. Детей три тысячи сто. В худший месяц ходит тридцать четыре из ста, было девять.