Отец слушал, закрыв глаза.
— Столовых и кухонь одиннадцать. Санитарный запас в трёхстах сорока дворах. Печей поставлено двести десять.
— Где меньше мёрли?
Миша посмотрел на лист.
— В Козловском уезде в девяносто втором из тех, кого привозили в первые сутки, выживало шестьдесят три из ста, а из тех, кого на третьи, — девятнадцать. В девяносто четвёртом в Волотовской волости заболело двадцать девять, умерло четверо. Раньше при таком числе умирало десять или двенадцать.
— Это точно?
— Нет, — сказал Миша. — Это приблизительно. Точно я вам скажу, что за девять дней справились без меня и что моего имени в том деле нет ни разу.
Отец открыл глаза.
— Что не вышло?
— Многое.
— Читай.
— Учителей не хватает, и я этого не исправил, — сказал Миша. — В уезде шестьдесят одна школа и семьдесят четыре учителя, а нужно вдвое, и семинария даёт двадцать два в год на губернию. Я построю сколько угодно школ, и они будут пустые.
— Дальше.
— Формы. Я в девяносто третьем сам переменил определение и потерял сравнимость за два года. Ревизор мне это записал отдельным пунктом, и правильно записал.
— Дальше.
— Аркадий, — сказал Миша.
— Кто?
— Лакей мой. Тот, что вагоны нашёл. — Он помолчал. — Я после ревизии завёл именной реестр на тех, кто добывает сведения, и он мне сказал, что теперь этих сведений больше не будет. И он прав, и я до сих пор не знаю, что тут делать.
Отец слабо усмехнулся.
— И не узнаешь.
— Что будет проверяться следующим, — сказал Миша, — это полуда. В котлах свинец. Дмитрий Иванович определяет его в два дня, и мы посылаем ему котлы из всех столовых, какие есть в деле, а не новые.
Он опустил лист.
Отец лежал молча.
— Хорошо докладываешь, — сказал он наконец. — Коротко.
Он перевёл дыхание.
— Знаешь, что я тебе скажу? Про печи твои и про кашу я забуду. Я много чего подписывал.
Он посмотрел на сына.
— А ты меня приучил спрашивать: «а откуда сие известно». Я это два года у всех спрашиваю. У министров спрашиваю. Они меня за это ненавидят.
Он закрыл глаза.
— Вот это останется. Прочее — нет.
Миша достал вторую бумагу.
— Папа́. Ещё одно.
— Читай.
Он прочёл положение целиком, все три пункта и оговорки, и последний пункт прочёл медленно.
Отец слушал долго.
— Ордынцев против?
— Против.
— Он говорил?
— Говорил утром. Он сказал, что скажет вам, что против и что бумага составлена правильно.
Отец хмыкнул.
— Он так и сказал. Слово в слово.
Он помолчал.
— Позовите.
Позвали. Принесли доску, чернильницу и перо, и его приподняли на подушках.
Он подписал.
Подпись вышла чужая — такая же, как на отношении о пенсии вдове, которое он подписывал накануне.
— Всё? — спросил он.
— Всё, папа́.
— Тогда посиди.
Миша отложил бумаги на подоконник и сел.
Они сидели молча.
Он слышал, как в коридоре ходят, и как внизу кто-то уронил что-то металлическое, и как за окном шумит море, и как отец дышит.
— Мишка.
— Да.
— Ты меня спасти хотел.
Миша не ответил.
— Я это с мая девяносто второго знаю, — сказал отец. — Я тогда не понял, а понял осенью. Ты меня, дурень, с тринадцати лет лечить взялся, а я смеялся.
Он повёл рукой по одеялу.
— Я не знаю, откуда ты это взял. И не спрашиваю. У тебя своё что-то есть, ты с ним третий год ходишь.
Он нашёл мишину руку.
— Ты не виноват, что не вышло.
— Папа́.
— Не виноват, — повторил отец. — Слышишь? Я тебе это говорю не в утешение. Я тебе это как государь говорю, чтобы ты потом не спорил.
Он сжал руку — слабо, но сжал.
— Ты сделал, что мог, раньше всех и лучше всех. Тут просто нельзя было.
Он закрыл глаза и полежал.
— Иди, — сказал он. — Мать позови.
В два часа пятнадцать минут пополудни он умер.
Миша стоял у стены, между Ольгой и Ксенией, и держал Ольгу за руку, потому что она вцепилась сама и не отпускала.
Он потом не мог вспомнить эти минуты последовательно.
Он помнил отдельные вещи. Что в комнате было слишком много людей. Что кто-то сзади дышал шумно, и это было невыносимо. Что мама́ сидела на стуле у изголовья и держала отца за руку обеими руками, и не плакала. Что священник читал, и что Миша не разбирал слов.
И что в какой-то момент стало тихо иначе, чем было тихо до этого.
Николай стоял на коленях у постели.
Он поднялся не сразу.
Он поднялся, и все, кто был в комнате, повернулись к нему, и он это увидел, и Миша увидел, как он это увидел.