Ему было двадцать шесть лет, и он только что перестал быть чьим-то сыном.
Дальше начались вещи, к которым Миша не был готов, хотя мог бы догадаться.
К вечеру выяснилось, что империя остановилась.
Не вся и не совсем — но остановилась.
В шестом часу из Ялты пришёл человек от телеграфной конторы, растерянный, и спросил, за чьей подписью принимать теперь срочные депеши по казённой надобности, потому что прежний порядок был за подписью управляющего и «по повелению его величества», а его величество теперь другое лицо, и подтверждения полномочий нет.
Ему сказали принимать по-прежнему.
Он спросил письменно.
Вечером стало известно, что в Петербурге два банка приостановили часть операций по казённым счетам — до разъяснения; что таможня в Одессе задержала выпуск партии по той же причине; и что где-то отменили выезд ревизии, потому что предписание было подписано именем, которое уже не действует.
Никто ничего не саботировал.
Просто по всей России сидели тысячи людей, у которых на бумагах стояло «по повелению его императорского величества Александра Александровича», и все они разом обнаружили, что не знают, действительны ли эти бумаги с сегодняшнего дня.
Миша слушал это в углу нижней комнаты и вдруг очень отчётливо, до неприличия ясно понял вещь, о которой не думал никогда.
Государство держится на подписи одного человека. Не на законах, не на ведомствах, не на присяге — на том, что где-то есть живой человек, чьё имя делает бумагу действительной. И когда он умирает, бумага перестаёт быть действительной не по закону, а по страху: всякий, кто должен её исполнить, начинает бояться, что его после спросят.
Он вспомнил Ольхина, писавшего три ночи, и последний пункт, и слово «непрерывность», и понял, что тот думал именно об этом.
Своя телеграмма пришла в восьмом часу.
ЧТО ПЕЧАТАТЬ ЖДУ УКАЗАНИЙ РЕУТОВ
Миша написал ответ на бланке, тут же, стоя.
ПЕЧАТАЙТЕ НОМЕР ОБЫКНОВЕННЫЙ БЕЗ ТРАУРНОЙ РАМКИ ПЕРВОЙ СТОРОНОЙ РАСПИСАНИЕ ПРИЁМА И СВОБОДНЫЕ МЕСТА КАК ВСЕГДА ИЗВЕСТИЕ ВТОРОЙ СТОРОНОЙ ТРИ СТРОКИ БЕЗ ПРИЛАГАТЕЛЬНЫХ
Он подумал и приписал:
ОТЧЁТ ЗА ГОД ВЫХОДИТ В СРОК
Николай позвал его поздно, ближе к полуночи.
Он сидел в маленькой комнате один, при двух свечах, и перед ним лежали бумаги, к которым он, судя по всему, не притрагивался.
— Садись.
Миша сел.
Они долго молчали.
— Я не готов, — сказал Николай.
— Я знаю.
— Все знают, — сказал он. — В этом и ужас, что все знают, и все теперь будут делать вид, что я готов.
Он потёр лицо ладонями.
— Мне сегодня в шесть часов принесли на подпись четыре бумаги. Четыре. Я их прочёл и понял, что не понимаю ни одной. Не слов — слова понятные. Я не понимаю, откуда они взялись и правда ли то, что в них написано.
Он поднял глаза.
— А папа́ понимал?
— Не всегда, — сказал Миша. — Он спрашивал.
— Что спрашивал?
— Откуда сие известно.
Николай посмотрел на бумаги.
— Он мне это говорил, — сказал он. — В прошлом году. Я решил, что он придирается.
Он подвинул к себе верхний лист и сейчас же отодвинул.
— Мишка. Я тебя об одном попрошу. Ты приходи.
— Куда?
— Ко мне. Раз в месяц, чаще, как хочешь. С тем, что ты проверил. — Он говорил быстро, боясь, что перебьют. — Не с советами, советов мне будет довольно. Просто приходи и говори: вот это я смотрел сам, и там не так, как написано.
Миша сидел и слушал слово в слово то, о чём просил отец одиннадцать дней назад.
— Буду приходить.
— Ты обещаешь?
— Обещаю.
Николай кивнул.
Он взял верхнюю бумагу, посмотрел на неё и вдруг спросил совсем другим тоном:
— А что с твоим Попечительством? Мне говорили, там что-то решать надо.
— Папа́ сегодня подписал положение.
— Какое?
Миша рассказал.
Он рассказал коротко, все три пункта, и последний тоже, и Николай слушал, наклонив голову, и на последнем пункте поднял брови.
— Ты сам вписал, что тебя можно закрыть?
— Мы сами.
Николай долго смотрел на него.
— Хорошо, — сказал он.
Он взял перо, придвинул чистый лист, что-то написал на нём и промокнул рукавом, как делал всегда и как делал в мае девяносто второго года, когда писал записку Семёнову.
— Вот, — сказал он. — Это не указ, указ потом. Это чтобы завтра никто ничего не приостановил.
Он подал лист.
Там было четыре строки: что Императорское попечительство помощи и полезных начинаний продолжает действие в прежнем составе, что все его обязательства остаются в силе и что председателю сохраняется право личного доклада.