И подпись.
Первая подпись нового царствования, поставленная в первый её день, — на бумаге о четырёх уездах, семидесяти четырёх школах и двухстах десяти печах.
— Продолжай, Миша, — сказал Николай.
Он сказал это не тем голосом, каким это сказал отец два года назад, — тише и без всякой силы.
Но слова были те же самые.
Глава 25
Гроб несли до Ялты на руках.
Дорога от Ливадии до города идёт под уклон, три версты с небольшим, и по ней шли пешком — семья, свита, духовенство и татары из окрестных деревень, которых никто не звал и которые пришли сами и шли обочиной, сняв шапки.
Погода стояла хорошая. Это Миша запомнил отдельно и потом стыдился, что запомнил.
В Ялте гроб поставили на корабль, и корабль пошёл в Севастополь, и от борта было видно берег, и все стояли у борта и смотрели на берег, потому что смотреть друг на друга было нельзя.
В Севастополе его перенесли в поезд.
Поезд был длинный. Вагон с гробом — второй от головы, отделанный внутри чёрным; за ним вагон семьи; дальше свита, духовенство, прислуга, охрана, канцелярия.
Отсюда до Петербурга было двое с половиной суток хода. Ехали неделю.
Ехали неделю потому, что на всех больших станциях останавливались для панихиды, а на малых — потому, что там стоял народ.
Миша считал.
Он поймал себя на этом в первый же день и потом не смог перестать, и в конце концов перестал бороться и завёл в книжечке страницу.
Он считал стоянки, часы и людей.
Не из чёрствости — наоборот. Считать было единственным, чем он мог заниматься в этом поезде, где от него ничего не требовалось и где нельзя было ни работать, ни спать, ни разговаривать.
К Харькову у него было записано следующее.
Стоянок за первые сутки — одиннадцать. Из них по расписанию четыре, остальные семь — по требованию местных властей, желавших отслужить.
Средняя продолжительность стоянки — сорок минут против назначенных пятнадцати.
Потеря к концу суток — четыре часа сорок минут.
На двадцать шестом часу он записал: «если так пойдёт, опоздаем к Москве на сутки с лишним, и в Москве переверстают расписание, и все встречающие простоят лишний день».
Он показал это Ордынцеву.
Граф читал минуту.
— И что вы предлагаете?
— Разделить, — сказал Миша. — Панихида по расписанию — на пяти больших станциях, и там стоим час, честно. На прочих поезд не останавливается вовсе, а служат на месте, без нас, в тот же час. Им нужен час и колокол, а не наши вагоны.
— Кто это объявит?
— Вы.
Ордынцев посмотрел на него.
— Ваше высочество, я вам скажу неприятное. Вы сейчас, на третий день после смерти отца, составляете расписание его похоронам.
— Да.
— И вам это помогает.
— Да, — сказал Миша.
Граф долго молчал.
— Хорошо, — сказал он. — Я объявлю. И, ваше высочество, я это говорю не в упрёк. Я в шестьдесят пятом, когда хоронили брата, тоже считал свечи. До сих пор помню число.
Расписание переменили от Харькова, и к Москве опоздали на шесть часов вместо суток.
Люди стояли на всех станциях.
И между станциями тоже, и это было хуже всего.
Поезд шёл небыстро, и в окно было видно, как вдоль насыпи, в поле, на переездах, у будок стоят люди, и стоят по одному, по двое, по десятку, без всякого начальства, без порядка и без объявления, потому что объявлять было некому.
Они снимали шапки, когда проходил второй вагон.
Некоторые становились на колени.
Миша сидел у окна и смотрел на них, и никак не мог свести две вещи, которые не сводились.
Он два с половиной года читал письма. Он читал, как в Сычёвке едят мякину, потому что ссуда выдана по спискам, а списки составляет волостной писарь. Он видел пустой склад, за который заплачено, и мыло, которое не мылится, и гирю, которая легче на три фунта, и учительницу, которой платят двести сорок рублей в год с задержкой на семь месяцев.
Всё это делалось от имени человека, который лежал сейчас во втором вагоне.
И те же самые люди, которых обвешивали, обмеряли и вычёркивали из списков, стояли сейчас в мокром поле, без шапок, часами, чтобы посмотреть, как мимо пройдёт поезд.
Он спросил об этом Ордынцева на второй день, потому что больше спросить было некого.
— Ваше сиятельство. Почему они стоят?
— Кто?
— Вот эти. — Миша показал на окно. — Мы у них тринадцать лет брали выкупные в сентябре, когда хлеб полтина. Мы у них по спискам раздавали. Отчего они стоят?