Ордынцев посмотрел в окно.
— Оттого, что он тринадцать лет не воевал, — сказал он. — Вы этого не понимаете, потому что вам пятнадцать и вы войны не видели.
Он отвернулся от окна.
— А тут всякий мужик за сорок помнит семьдесят седьмой год. И его брата, который не вернулся из-под Плевны. И то, что после того тринадцать лет не брали.
Он помолчал.
— Это, ваше высочество, не благодарность. Это проще. Он был большой, скучный, и при нём ничего не случилось. Люди за это прощают очень многое.
Разговор с Николаем случился на третий день, ночью, между Курском и Орлом.
Он позвал сам, через камердинера.
В салоне были только они двое. За окном шло чёрное, изредка с огоньком.
— Мне сегодня подали двадцать две бумаги, — сказал Николай.
Он сидел, не сняв сюртука, и вид у него был совершенно измученный.
— Двадцать две за день, Мишка. И это в поезде, где никого нет. Что будет в Петербурге?
— Больше.
— Спасибо.
Он налил себе воды и не выпил.
— Я подписал восемнадцать. Четыре отложил, потому что не понял. И знаешь, что мне сказали про эти четыре?
— Что они срочные.
Николай посмотрел на него.
— Именно. Слово в слово.
Он поставил стакан.
— И я их подписал через час.
Он помолчал.
— Мишка, я в дороге две ночи думал. Скажи мне честно: как ты это делаешь? У тебя же тоже бумаги.
— У меня их меньше.
— Не отговаривайся.
Миша подумал.
— Я завёл правило, — сказал он. — Оно простое и глупое. На всякой бумаге, где есть число, я спрашиваю: кто это сосчитал и что с ним будет, если число окажется другим.
— И всё?
— И всё. Если тому, кто считал, от результата ни жарко ни холодно — числу можно верить. Если он за него отвечает — это не число, а отзыв о себе.
Николай сидел, глядя в стол.
— Это ведь папа́ у меня спрашивал, — сказал он. — «Откуда сие известно». Я думал, он придирается к слогу.
— Это я у него взял. Или он у меня, я уж не помню.
— И как быть с четырьмя срочными?
— Отложить, — сказал Миша. — Ники, срочных бумаг не бывает почти никогда. Бывают бумаги, которые кому-то срочно нужно провести, пока не разобрались.
Николай усмехнулся — коротко и невесело.
— Ты понимаешь, что если я стану так делать, меня возненавидят все?
— Понимаю.
— И что мне будут говорить, что я слабый и не могу решить?
— И это понимаю, — сказал Миша. — Ники, тут выбор простой. Или про тебя будут говорить, что ты медленный, или через год кто-нибудь подсунет тебе бумагу, за которую будешь отвечать ты один.
Николай долго молчал.
— Приходи в среду, — сказал он наконец. — В Петербурге. С чем-нибудь, что ты проверил.
В Москве стояли сутки.
Гроб перенесли в Архангельский собор, и была служба, и Кремль был полон, и Миша простоял всю службу рядом с Ольгой, потому что она с Ливадии держалась только около него.
После службы, во дворе, к нему подошёл человек.
Он подошёл не сразу и явно решался долго: невысокий, лет пятидесяти, в приличном, но плохо сидящем сюртуке, с непокрытой головой.
Кто-то из свиты двинулся его отвести.
— Оставьте, — сказал Миша.
— Ваше императорское высочество. — Человек поклонился. — Простите великодушно. Я Тимохин, из Ельца.
Миша не сразу понял.
— Тимохин?
— Литейщик, — сказал тот. — Я вам колосники поставлял. Дурные.
Он стоял, комкая шапку.
— Я не с просьбой. Я знаю, что нельзя сегодня. Я приехал государя проводить, и вас увидел, и подумал: другого случая не будет.
— Что вы хотели сказать?
— Что я их переменил, — сказал Тимохин. — Модель переменил. Чугун другой беру, дороже на рубль двадцать. Егор Пантелеевич мне ваш чертёж показал, который из палаты, с размерами и с допуском.
Он поднял глаза.
— Я, ваше высочество, двадцать девять лет лью и допуска до прошлого года в глаза не видал. Мне всегда говорили: «сделай, как это». А тут написано, на сколько можно разойтись.
Он опять поклонился.
— Я не оправдываюсь. Я виноват был. Я только сказать, что теперь у меня не лопается.
И отошёл.
Миша стоял на кремлёвском дворе, где хоронили царей четыреста лет, и очень отчётливо понимал, что это единственный разговор за неделю, который был про дело.
В Петербурге было хуже всего.
Гроб везли от Николаевского вокзала до Петропавловской крепости, и дорога заняла четыре часа, и вдоль неё стояли войска и народ, и шёл мелкий дождь со снегом.
Отпевание и погребение были седьмого ноября.