Миша потом помнил из этого дня три вещи.
Что в соборе очень холодно и что Ольга дрожала так, что стучала зубами, и что он снял перчатки и отдал ей, а она их не взяла и сунула ему обратно.
Что мама́ стояла всю службу прямо и не села ни разу, хотя ей ставили стул.
И что в какой-то момент он посмотрел на Николая и увидел, что тот стоит на месте отца.
Не рядом. На месте.
Место это было определено церемониалом, никем не выбиралось и не могло быть иным. И всё-таки, увидев, как брат стоит там, где два года подряд стоял огромный человек в шинели, Миша впервые за все эти дни чуть не сорвался, и справился только потому, что Ольга в эту секунду опять начала стучать зубами и надо было что-то делать.
Дом опустел не сразу.
Первые дни в Гатчине было даже многолюдно: приезжали, уезжали, служили панихиды. Потом всё кончилось за три дня, как обрывается.
Мама́ переехала в Аничков, потому что в Гатчине не могла.
Ксения выходила замуж двадцать пятого июля будущего года, и об этом уже говорили, шёпотом и с оговорками, потому что жизнь шла.
Ольга спала плохо и дважды за ноябрь приходила к Мише ночью, и оба раза они сидели и разговаривали про жеребёнка Кавказа, который вырос и стал наглым, и это была единственная безопасная тема.
Прохор Саввич за всю неделю пути и за весь ноябрь не сказал ни одного слова о государе.
Он делал другое.
Он перевесил в мишиной комнате часы, потому что они били и мешали спать. Он трижды за ноябрь докладывал, что ужин подан, тем же голосом, каким докладывал в апреле девяносто второго. И он в первую же ночь по возвращении принёс и поставил на стол горячее молоко, чего не делал с мишиных семи лет и о чём его никто не просил.
— Прохор Саввич, я не пью молока.
— Не пейте, — сказал Прохор. — Пусть стоит.
Георгий уехал обратно девятнадцатого ноября.
Провожали вчетвером, и на том же вокзале, и было холодно и ветрено, и Миша поймал себя на том, что стоит боком к ветру ровно так же, как стоял в апреле девяносто второго года.
Тогда провожали четверо: мама́, Ксения, Ольга и он.
Теперь провожали те же четверо.
— Мама́ плачет, — сказал Георгий вполголоса. — Второй раз за месяц. Она в Ливадии не плакала.
— Я знаю.
— Ты за ней смотри.
Он застегнулся сам, без напоминания, и это было хуже всего.
— Гоша.
— Ну?
— Ты в мае писал, — сказал Миша, — что если мне понадобится послать человека, которого не жалко, — то у тебя такой есть.
— Писал.
— Мне не нужен человек, которого не жалко, — сказал Миша. — Мне нужен человек, который читает все газеты от первой строки до объявлений о продаже собак и помнит, что он прочёл три года назад.
Георгий посмотрел на него.
— Ты про Ольхина.
— Про Ольхина. Ты мне его нашёл в письме, и он мне за два года три раза спас всё дело. Последний раз — в сентябре.
Он достал из кармана сложенный лист.
— Это положение о непрерывности. Его папа́ подписал двадцатого, за четыре часа. Его написал человек, о котором ты вычитал в «Кавказе» в восемьдесят девятом году.
Георгий взял лист и не стал разворачивать.
— Мне что с этим делать?
— Ничего, — сказал Миша. — Это тебе.
Паровоз дал первый.
— Слушай, — сказал Георгий быстро. — Я тебе сейчас одно скажу, и ты не отвечай, а то я передумаю.
— Говорю.
— Я в апреле девяносто второго, на этом самом месте, сказал тебе, что ты смотрел на папа́, как будто прощался. Помнишь?
— Помню.
— Так вот, я тогда решил, что ты просто мальчик и начитался, — сказал Георгий. — А потом два года смотрел, как ты его лечишь. Осмотры, бумага с графами, лейб-медик, портной этот твой.
Он полез в вагон и обернулся с подножки.
— Ты его не спас. Только ты один и пробовал. Прочие все сидели и говорили «значительно лучше».
Он посмотрел сверху.
— Пиши мне. Про дом.
Работа началась двенадцатого ноября, потому что дальше откладывать было нельзя.
Ольхин приехал с папкой и с обычным своим лицом.
— Ваше высочество. Три вопроса, из них два срочные.
— Слушаю.
— Первый. Государь подписал в Ливадии записку в четыре строки. Записка эта не есть акт. Её надо провести положением, иначе через полгода найдётся человек, который скажет, что бумажка написана в день кончины и юридического значения не имеет.
— Сколько это займёт?
— Месяца три, — сказал Ольхин. — Я подготовил.
Он положил лист.
— Второй. Покровительство. По положению, подписанному государем девятнадцатого, оно переходит к тому из членов фамилии, кому будет вверено. Вдовствующая государыня согласия не давала, потому что её не спрашивали.