— Я спрошу.
— Спросите, но не теперь, — сказал Ольхин. — Через месяц. И третий вопрос не срочный, но я обязан о нём сказать.
— Какой?
— Через два года вам восемнадцать, — сказал Ольхин. — Вас определят на службу, скорее всего в полк. Полк — это Гатчина или Петербург, но это казарма, и это шесть дней в неделю. Времени у вас останется вдвое меньше.
Он говорил ровно, глядя в бумаги.
— Я это к тому, что если Попечительство к тому времени не научится работать при вашем двухчасовом участии в день, оно сломается. Не от врагов. От вашего расписания.
Миша посмотрел на него.
— Викентий Павлович, вы это когда придумали?
— В сентябре, — сказал Ольхин. — Тогда же, когда писал положение. Я подумал, что покровитель — не единственное, что может перемениться.
В среду он пришёл к Николаю.
Это была первая среда после погребения, и он чуть не отменил, и не отменил только потому, что обещал в поезде.
Ждать пришлось час сорок.
Приёмная была полна, и в ней сидели люди, которых Миша знал в лицо и которые все до одного были старше его втрое. На него посмотрели с той особенной вежливостью, за которой стоит вопрос, зачем тут мальчик.
Николай принял его в четвёртом часу и выглядел так, будто не спал двое суток.
— Мишка. Я тебя вызвал?
— Ты просил приходить по средам.
— Просил, — сказал он. — Господи. Это было в поезде?
— В поезде.
Николай потёр глаза.
— Садись. У меня двадцать минут, потом Гире.
Миша сел и положил на стол один лист.
— Что это?
— То, что я проверил.
— Что-нибудь важное?
— Нет, — сказал Миша. — Совсем неважное. В этом и дело.
На листе было три пункта.
Первый: по осеннему наряду в четыре уезда поставлено шестьдесят печей; на месте им проверено одиннадцать, из них девять топятся, одна не топится по вине кузнеца, одна не поставлена вовсе, потому что школа сгорела в августе, о чём в отчёте управы не значилось.
Второй: сельский санитарный запас проверен по описи в трёхстах двенадцати дворах из трёхсот сорока; в девятнадцати не сошёлся.
Третий: по бумагам Лебедянской управы в уезде числится сорок одна школа с горячим столом. Он был в трёх, выбранных наугад. В двух стол есть. В третьей его нет с сентября, и учительница об этом писала дважды, и оба письма лежат в управе.
Николай читал молча.
— И зачем ты мне это принёс?
— Затем, что тебе через полгода принесут отчёт по народному продовольствию за девяносто четвёртый год, — сказал Миша. — Он будет на сто страниц, и в нём всё сойдётся. И ты его подпишешь.
Он показал на третий пункт.
— А это одна школа из сорока одной, в одном уезде. Я её нашёл потому, что поехал наугад и не предупредил.
Николай отложил лист.
— То есть ты мне принёс не дело, а пример.
— Да.
— Чтобы я знал, как выглядит разница между бумагой и тем, что есть.
— Да.
Николай посмотрел на дверь, за которой сидел Гире и ещё человек двенадцать.
— Мишка, — сказал он. — Мне сегодня доложили о положении в четырёх губерниях, о займе, о персидской границе и о том, что в Петербурге дорожает мясо. И всё это было в бумагах, и всё сходилось.
Он помолчал.
— И я ни одной из них не мог проверить. Ни единой.
— Проверять все и не надо, — сказал Миша. — Их слишком много. Надо иногда проверять одну, наугад, и чтобы об этом знали.
— Зачем, если одну?
— Затем, что тот, кто пишет отчёт, не знает, какую именно ты проверишь, — сказал Миша. — Он будет писать все сто страниц чуть честнее. Не потому, что стал лучше. Потому, что не знает, куда ты поедешь.
Николай долго смотрел на лист.
— Оставь, — сказал он. — Я его в стол положу.
Он взял перо, придвинул к себе следующую бумагу и вдруг остановился.
— В следующую среду принеси ещё одну такую же.
Двадцать шестого ноября пришло первое дело, к которому Миша не имел никакого отношения.
Телеграмма легла на стол в четверть двенадцатого.
В ЛЕБЕДЯНСКОМ ТРИ СЕЛА ПАДЁЖ СКОТА ЧЕТВЁРТУЮ НЕДЕЛЮ ХЛЕБА НЕТ У ВОСЬМИДЕСЯТИ ДВОРОВ УПРАВА ПРОСИТ СРОЧНО ТАРУСОВ
Миша дочитал и поднял голову, чтобы распорядиться.
Распоряжаться было нечего.
Уполномоченный выехал в девять утра, по телеграмме, пришедшей ночью; ордер выписан Бремзе и Ольхиным за двумя подписями на тысячу семьсот рублей, что в пределах, установленных в октябре; ордер записан в отдельный лист; хлеб идёт со склада в Козлове, куда его завезли в сентябре по осеннему наряду.