— И как давно это случилось?
— Пять лет назад.
— Он был первым?
— Да.
— И ты, вероятно, тоже была его первой любовью?
— Я бы не говорила о любви…
По крайней мере, о большой любви, подумала я.
Он прерывает:
— Женщины никогда не забывают своих первых.
— Но ведь мы же были подростками.
— И ты всегда будешь единственной женщиной в его жизни…
Молчу.
— Разве не так?
— У него еще есть мать…
Я подхожу к нему и обнимаю.
— Прости.
Глажу его по щеке.
— Давай помиримся.
Поэт успокаивается и включает радио. Передают скрипичный концерт в исполнении Государственного академического симфонического оркестра из Москвы.
Набив трубку, он тянется к книжной полке и достает «Голод».
— Иногда по выходным мама делала шоколадный пудинг Royal. Нужно только купить миксер и миску.
Ветер усиливается, штормит, а кота нигде не видно. Я зову его, но он не откликается. После безуспешных поисков в квартале я решила проверить, не пошел ли кот по старому адресу. Однако и там его не было. На обратном пути захожу в «Мокко» спросить у поэта насчет Одина. На запорошенном тротуаре перед кафе извивается дождевой червяк, что удивительно в это время года.
Иду прямо к столику, за которым сидят поэты. При моем появлении компания замолкает.
Поэты теснятся, освобождая мне место, но сесть я отказываюсь. Старкад встает, и мы вполголоса разговариваем.
Об Одине он ничего не знает.
— Увидимся позже, — говорит он, привлекая внимание собратьев по перу к нашему разговору. Они молча наблюдают.
— Мне было неловко, — признается он дома поздно вечером. — Когда ты вдруг появилась. Словно пришла за мной.
Он снимает свитер и проводит рукой по волосам.
— Мы обсуждали Стейна Стейнара, — говорит он, обнимая меня. — От моего сознания до твоих губ бездорожное море.
А ты им понравилась. Меня так и распирало от гордости, когда ты появилась в красном берете и с распущенными волосами. Эгир Скальдайокуль сказал, что ты похожа на участницу французского Сопротивления, а Дади Драумфьорду ты напомнила молодую необъезженную кобылку.
Он улыбается мне.
— У меня самая красивая девушка.
Он садится на кровать, оставляя место для меня. Затем снова принимает серьезный вид.
— У Стефнира тут возникли проблемы.
— А что такое?
— Он потерял рукопись, над которой работал. Кажется, забыл в ресторане. Кроме начального отрывка, который он нам читал, никому ее не показывал, но говорил, что она почти закончена. Осталось только отредактировать.
Когда через несколько дней он хватился пропажи и вернулся в ресторан, рукописи там не было, и никто не признался, что ее видел. Теперь он думает, что мог забыть и в другом месте, но, где именно, не помнит. Уехал к маме утопить свои печали.
Затем поэт поворачивается ко мне.
— Тебе кто-нибудь говорил, какая ты красивая? Он улыбается мне и достает из шкафа «Одиссею». — Ты моя Пенелопа.
Ночью мне кажется, что за входной дверью кто-то мяукает.
Я сажусь.
— Гекла, я спущусь открою, — говорит поэт.
Д. Й. Джонссон не возвращается на «Лаксфоссе» из Роттердама.
Команда была слишком пьяна, чтобы заметить, когда он исчез, и никто на борту не знал, что с ним стало. Судно вышло в море без него.
— Больше он никогда у меня работу не получит, — говорит капитан, когда я спрашиваю его о судьбе моего моряка.
Мне разрешают позвонить его матери из «Борга». Она хорошо меня помнит. Объясняю, что отправила ей коробку с автобусом. Она спрашивает, как я считаю, вернется ли ее сын. Отвечаю, что не знаю. Она описывает сына хорошим и добрым и говорит о нем в прошедшем времени, словно он умер. У него были карие глаза и темные волосы. Он набрал фиалок и поставил их в пузырек из-под ванильного экстракта, хотел, чтобы его окружала красота. Он рисовал радугу. У него в руках все спорилось. Я купила материал на занавески, а когда однажды вернулась с работы, он их сшил и повесил на кухне. Ему было десять лет. Я даже не учила его шить на машинке, он все сам. Он был веселым ребенком, но ему не давали прохода. Ребята слышали, что говорят у них дома. Он был изгоем. Дети безжалостны, но взрослые еще хуже.
На покрытой гофрированным железом крыше серебрится иней, и по ней трудно передвигаться. Обремененная котятами, кошка уже не решается прыгать на соседский гараж. Поэтому я выпускаю ее по утрам, когда ухожу на работу. Она провожает меня, затем возвращается. Когда я вечером прихожу домой, она ждет меня у двери.