Он смотрит на меня.
— Я не собираюсь в этом участвовать. И неоднократно ему об этом говорила. Но он выжидает.
Поэт резко меняет планы. Надевает пальто и отправляется на встречу с другими поэтами.
Поэт заявляется домой почти в три часа ночи. Держит в руках бутылку водки в коричневом бумажном пакете.
Старкад из Хверагерди пьян.
Он взмахивает рукой и спотыкается о стул; с усилием пододвинув его к письменному столу, садится и открывает записную книжку. Никак не может снять колпачок с ручки.
— Я всего лишь шелуха, — доносится его голос.
Встаю и иду к нему.
Написав «я всего лишь шелуха» на листе бумаги, он с трудом надевает колпачок на ручку и отпивает из бутылки.
— Ты его любишь?
— Кого?
— Гея. Он к тебе подкатывает? Хочет и со мной спать?
— Не говори так о нем. Кроме того, он уехал.
Поэт делает попытку снять брюки, но наступает на штанину; ему трудно удерживать равновесие, подтяжки спущены.
— А ты не хочешь узнать, какое у меня любимое слово? Ты же меня ни о чем не спрашиваешь…
Неизвестно, что ты думаешь; я по тебе вижу, ты всегда что-то сочиняешь, даже когда не пишешь, мне знаком твой отстраненный взгляд; ты одновременно здесь и где-то в другом месте, даже в наши самые интимные моменты…
— Это не так, Старкад.
— Ты ничего не показываешь. Когда живешь с вулканом, чувствуешь, что внутри бурлит лава…
Знаешь, Гекла, ты разбрасываешь во все стороны большие камни… которые уничтожают все, что оказывается… ты труднопроходимая каменистая местность… мне нечего тебе…
Забираю у него бутылку.
Он ложится на кровать.
— Писанина для тебя важнее, чем я, одно предложение важнее моего тела, — бубнит он.
Не удержавшись, сажусь за стол и записываю: одно предложение важнее моего тела.
Он тянется за бутылкой.
— Как тебе удается?
— Удается что?
— Генерировать идеи.
Он не ждет ответа и продолжает:
— Тебе кто-нибудь говорил, какая ты красивая?
— Говорили. Ты сам несколько дней назад.
— А ты знаешь, что чайки замолкают, когда тебя видят?
— Хочешь, сварю тебе яйцо?
Днем ранее поэт принес домой три яйца в бумажном пакете.
Он идет за мной на кухню и садится, опершись локтями о стол и спрятав лицо в ладони.
— Я… украдкой… смотрю на тебя… когда ты спишь… пытаюсь тебя понять, — слышу я его лепет. — И тогда мне кажется… что мы с тобой ровня… Покаты спишь. Тогда ты… не пишешь… и тогда ты не… лучше поэт… чем я… И…
Когда я прихожу домой, поэт не спит.
Он сидит на кровати с котом в руках, но вскакивает, чтобы меня встретить. Я сразу вижу, что он убрал в комнате, опустошил пепельницу и заправил постель, даже помыл пол. Замечаю также, что он побрился и повязал галстук.
На столе лежит букет желтых роз, он берет его и протягивает мне.
— Прости меня. Я не заботился о своей девушке. Он обнимает меня.
— Я так боялся, что ты не вернешься, Гекла. Что ушла от меня.
— Зашла по пути домой в магазин, — говорю я, вынимая хлеб и молоко.
Кот прыгает на пол и встряхивается.
У нас нет вазы, и я осматриваюсь, ищу, во что бы поставить цветы. Бутылка, которую поэт принес ночью домой, пуста. Но роз семь, а в горлышко проходит только три. Вряд ли найдется ваза у холостяков на мансарде, остается постучать к женщине, живущей этажом ниже, она сдает комнаты. Держу в руках букет роз.
Она смотрит на меня с подозрением. Одна женщина просит другую одолжить ей хрустальную вазу.
— На сколько? — спрашивает она.
Я могла бы спросить в ответ: как долго проживут розы?
— На пять дней, — отвечаю я.
Жду, что она спросит, насколько велика вероятность, что поэт разобьет ее вазу.
Когда я поднимаюсь, поэт поставил «Love me Tender». Он освобождает место на краю кровати, я сажусь рядом с ним, и он берет меня за руку.
— Они спрашивали о тебе.
— Кто?
— Поэты. Не заглянешь ли ты снова. Я рассказал, что ты тоже пишешь. Для них это стало неожиданностью. Стефнир хочет с тобой встретиться.
Он смотрит на меня.
— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я.
Он говорит, что болит голова и от любого звука возникает громкий шум, даже от кошачьего мяуканья.
На кровати лежит открытый сборник стихов Стейнгрима Торстейнссона. Он уже выбрал строфу, чтобы мне прочитать.
— Вот, послушай, Гекла.