Папа пьет кофе.
— Ты имеешь в виду описания погоды?
— Не совсем. Я имею в виду, Гекла, что я двадцать пять лет записывал рассказы людей о предзнаменованиях извержений по всей стране, включая сны и необычное поведение животных.
Он доедает торт и счищает сливки с тарелки.
— Этой области геологии уделяют мало внимания. Хочу назвать книгу «Воспоминания о вулканах» и издать ее самому.
Он просит меня позвать девушку и заказать еще кофе.
Я замечаю, что за столиком у окна пьет кофе человек из общества красоты и, не отрываясь, следит за нами.
— Полагаю, Гекла, меня притягивает творение, а не сила разрушения.
Сообщаю папе, что мне предлагали принять участие в конкурсе «Мисс Исландия», однако я отказалась. Неоднократно, но они делали вид, что не слышат.
Он допивает кофе и ложкой вычищает сахар со дна чашки.
— Негоже, чтобы тебя оценивали и обмеривали, как овцу на выставке. Наши славные землячки Гудрун, дочь Освивра, и Ауд Глубокомыслая никому не позволяли потешаться над собой.
Он открывает чемодан, с которым приехал, достает красиво упакованный сверток и кладет на стол.
— Это тебе с днем рождения. От нас с твоим братом. Эрн упаковал. Это книга, «Картины и воспоминания» Асгрима Йонссона.
Я открываю первую страницу.
— Это мемуары художника, который создал самое большое изображение Геклы. Твой дед как раз был дорожным рабочим на востоке, когда Асгрим стоял с мольбертом и рисовал наш древний вулкан и окрестности. Он поставил палатку из большого коричневого паруса, пропахшую плесенью: видимо, ее свернули мокрой. Твой дедушка заглянул поприветствовать художника. Он рассказывал, что лужайка, на которой тот стоял, в дождь превратилась в грязное болото. Тем не менее он почувствовал близость чего-то великого. Думаю, это была красота, Готтскальк, говорил он мне.
Папа тянется через стол за книгой и хочет прочесть мне несколько строк из описания извержения Геклы 1878 года.
Я стою на дворе, двухлетний мальчуган, совсем один. Посмотрев на северо-восток, вдруг вижу, как в воздух взлетают огненные искры, красные чудовища, разрезающие темный небосвод…
Он закрывает книгу, смотрит на меня и хочет знать, как долго я собираюсь мерить шагами столичные улицы и не планирую ли сбежать за границу вслед за другом.
— Полагаю, Гекла, желание уехать у тебя от матери. Она жила с этой тягой в душе, не хотела оставаться там, где была. Могла босиком выбежать на вечернюю росу.
Некоторое время он молчит.
— Однажды твоя мама собралась от меня уйти. Я тогда поехал на юг посмотреть, как извергается твоя тезка, и взял тебя с собой, а она решила, что я слишком близко подвел тебя к горящей лаве.
огненный столб
огненное море
огненно-красиво
огненные искры
огненные сполохи
огненные глаза
огненный шлак
огненная колонна
огненный дождь
На улице шквалистый северный ветер. Проходя мимо американского посольства, замечаю, что звездно-полосатый флаг приспущен. Перед трехэтажным каменным зданием на пронизывающем холоде стоит молчаливая группка людей. Вопреки обыкновению поэт дома, а не в «Мокко». С мрачным видом слушает радио.
Концерт классической музыки прервали срочным сообщением о жестоком преступлении. Не у нас, в мире.
— Сегодня утром в Далласе застрелили президента Кеннеди.
Поэт встает и тут же снова садится.
— На прошлой неделе родился новый остров. В твой день рождения.
На этой неделе гибнет мир.
Он ходит по комнате. По его словам, картина пока неясная, но считается, что за убийством стоит Россия.
— Русских обвиняют во всем. Не только в размещении ракетных установок на Кубе, — добавляет он.
Поэт надевает куртку и идет на собрание молодых социалистов. Один встает и исчезает за дверью вместе с ним. В последние дни четвероногий стал беспокойным. Когда глажу, чувствую шевеление котят.
В машинке нужно заменить ленту, поэтому вечером я не пишу. Вместо этого ложусь в кровать и читаю «Черные перья».
Вернувшись, поэт снимает куртку, расстегивает рубашку и сообщает:
— В России траур. На радио звучит траурная музыка.
Он садится за письменный стол, пишет несколько слов и складывает лист бумаги.
Неужели он откроет окно и запустит бумажный самолетик с важным посланием о кровавом перевороте? Пока поднимается ветер и напирает на окно, молчат птицы и гибнет мир?
Он снимает брюки.
— Мне пришла идея, как начать стихотворение, — говорит он, приподнимая одеяло.