IV
Я опускаю годы образования, школьных радостей и школьных огорчений, которые, подобно мосту, соединяют детскую жизнь с женственностью. Наброска дня недели достаточно для записи лет. Время шло незаметно; и среди того же круга занятий, тех же друзей, тех же учителей и, — за немногими исключениями, — тех же школьных товарищей, я взрослела и приобретала знания, пока, по прошествии десяти счастливых лет, не наступила пора первого расцвета юности и надежды. Мой голос с самого начала был высоко оценен нашим учителем пения. Десять лет умелого обучения превратили его в сопрано такой сладости и диапазона, каких, как говорили, никогда прежде не слышали в стенах академии.
И хотя образование, предоставляемое академией, было исключительно музыкальным, более простые и не менее необходимые отрасли знаний также не были забыты. Французский, английский и итальянский языки преподавались наилучшим образом; и, конечно же, письмо, арифметика, история и география. По воскресеньям мы все шли рука об руку в соседнюю церковь, и наши юные голоса исполняли торжественные гимны и песнопения. Вечером мы по очереди читали вслух из Библии. По средам у нас был свободный день, когда мы совершали небольшие экскурсии в лес или на берег реки; а вечером на ужин у нас был горячий пирог.
Такова была школа, когда я поступила в нее — одинокий, невежественный ребенок без отца, посланный туда щедростью незнакомых людей. В то время, когда я возобновляю свой рассказ, мне было, возможно, семнадцать или восемнадцать лет. В течение этого периода я время от времени получала известия от моего доброго друга и покровителя, мистера Гримальди, и всегда с той же неустанной добротой и отеческой заботой. В его письмах говорилось о многих переменах — о домашнем горе, о болезнях, о пестрой и утомительной жизни. Наконец они совсем прекратились, и через некоторое время я услышала, что он умер. Я часто очень горевала о нем. По сей день, я вспоминаю о нем с любовью и благодарностью. Так прервалась моя связь со страной моего рождения.
Герр Штольберг был одним из лучших музыкантов Германии. Он был назначен великим герцогом капелланом и раз в месяц инспектировал классы академии. Мы все были в большом восторге от его красной ленты, его живых черных глаз, его резкого голоса и его нетерпеливого характера. Его композиции были необычайно прекрасны. Он учился у Бетховена, получил золотую медаль на Страсбургском фестивале и недавно написал кантату на годовщину свадьбы великого герцога.
Однажды утром я сидела в классе с несколькими моими старшими школьными подругами, когда внезапно открылась дверь, и вошел герр Штольберг, в сопровождении мадам Клосс. Он положил шляпу на стол и достал из кармана бумагу.
— Дамы, — быстро произнес он решительным тоном, — я имею честь сообщить вам, что в связи с отъездом мадемуазель Уден в Берлин вскоре откроется вакансия для первого сопрано в хоре Герцогской капеллы. Его Высочеству Великому герцогу угодно выбрать даму из этой академии, чтобы занять эту должность; и поэтому мне поручено объявить вам, что все желающие принять участие в конкурсе будут прослушаны в этот день недели в музыкальном зале учреждения. Для каждого кандидата назначен фрагмент из «Мессии» Генделя и «Творения» Гайдна, и Его Высочество будет лично присутствовать на вашем выступлении.
С этими словами герр Штольберг положил ноты на стол мадам Клосс, еще раз поклонился всем и вышел из комнаты так же быстро, как и вошел.
Мне нет нужды говорить, какое волнение царило среди сопрано академии Шварценфельдена в течение недели, последовавшей за этим объявлением. Многие девушки говорили, что соревноваться со мной бесполезно, так как у меня самый прекрасный голос. Но, тем не менее, они практиковались, и с утра до вечера не было слышно ничего, кроме отрывков из Гайдна и Генделя. Что касается меня, то я едва ли пропела хоть ноту. Я чувствовала, что отдых и размышления помогут мне лучше, чем практика.
Прошла неделя, настал день испытания. Утром я вышла и побродила одна в лесу, раскинувшемся за городом. Здесь все было так тихо — так свято. Уверенность и покой внезапно проникли в мою грудь. Я могла бы запеть здесь, но мне не хотелось нарушать зачарованную тишину этого места. Я поспешила обратно в академию и ждала в библиотеке, пока меня не позвали одеваться к вечеру. Кроме меня, было еще пять девушек. Три пели очень хорошо, а две других — безразлично. Лучшей была молодая девушка по имени Ребекка Лео. Ее отец был еврейским торговцем с репутацией богача. Ребекка была не очень счастлива в школе. Многие ученицы избегали еврейки, отца которой они называли ростовщиком. Мы часто оказывали друг другу маленькие любезности. Она была одинока; я жалела ее, и она нежно любила меня.