Незнакомец закрыл лицо руками и тяжело вздохнул.
— Извините, сэр, — сказал он прерывающимся голосом. — Мои… мои эмоции при воспоминании об этой части моей истории настолько переполняют меня, что (с вашего разрешения) я должен выкурить сигару.
Да будет вам известно, я испытываю особое отвращение к запаху табака. Говоря прямо, я его не терплю. Однако в данном случае я не стал возражать; незнакомец закурил свою гавану; и вскоре история о моих бриллиантовых запонках продолжилась.
— Только те, кто любил, — сказал незнакомец, — могут представить состояние моего ума в течение нескольких часов, предшествовавших этой насыщенной событиями беседе. Я не мог ни о чем думать, ни о чем говорить, кроме Катрины. Для меня вся вселенная была Катриной, и за ее пределами не было ничего. Наконец наступили сумерки — сумерки зимнего вечера, когда с улиц и площадей, где лежал толстый слой снега, доносилось позвякивание колокольчиков дрожек и гортанное «Ух, ух!» возниц. Затем сумерки быстро сменились ночью; появились морозные звезды; и я завернулся в свой меховой плащ и пошел один пешком.
Быстро и бесшумно я пересек несколько улиц, разделявших наши жилища, и, скользнув вдоль стены позади садов князя Ивана, расположился в глубокой тени и терпеливо ждал. Вскоре открылась маленькая боковая дверь, и оттуда выглянула старуха.
— Что ты здесь делаешь? — спросила она пронзительным дрожащим голосом.
— Жду, когда засияет солнце, — ответил я словами сигнала, о котором мы заранее договорились.
Женщина протянула мне руку, ввела меня внутрь, закрыла дверь и повела меня в полной темноте по длинному коридору. Вскоре я увидел нить яркого света; затем дверь внезапно распахнулась, и я оказался в ярко освещенной комнате. Здесь моя проводница попросила меня подождать и, прихрамывая, вышла. Прошло четверть часа. Я считал секунды по часам на столике, но каждая минута казалась длиной в час. Наконец дверь открылась. Я обернулся — я упал к ее ногам — это была Катрина!
Несколько мгновений никто из нас не произносил ни слова. Я сейчас не помню, кто первым нарушил восхитительную тишину, но, думаю, что это был я сам. Я не помню, что именно было сказано. Сейчас это кажется мне сном или сном о сне, таким ярким, таким далеким, таким несущественным!
В комнате было кресло. Я усадил ее в него, опустился перед ней на колени, склонил голову к ее коленям и покрыл поцелуями ее маленькие ручки. И так мы рассказали друг другу историю нашей любви, — прерывистую, сбивчивую историю, прерываемую восклицаниями и вопросами, слезами и поцелуями; но самую сладкую из тех, что рассказывают человеческие уста.
Внезапно, — когда я все еще стоял на коленях у ее ног, когда моя рука обнимала ее за талию, а одна из ее дорогих рук лежала на моей голове, — мы услышали голоса совсем рядом.
— Ее высочество, — сказал один, — в своем будуаре с видом на террасу.
— Хорошо, — ответил другой, и мы оба вздрогнули. — Вам не нужно объявлять обо мне.
— Увы! — воскликнула Катрина в агонии ужаса, — это мой отец!
Тяжелые шаги приблизились; я вскочил на ноги; я обхватил ее рукой, потому что она едва не лишалась чувств; и прежде чем я успел сделать еще один вдох, дверь распахнулась, и вошел он.
На одно короткое мгновение удивление, казалось, вытеснило все остальные чувства в груди князя Ивана. Затем его суровые черты побагровели, и в его жестоких глазах появилось ужасное выражение. Он был в полной форме и (не отходя ни на шаг от порога, где он остановился, открыв дверь) выхватил пистолет из-за пояса. Не говоря ни слова, без малейшей паузы, он направил оружие мне в голову.
Раздался выстрел, пронзительный крик, и…
И Катрина — Катрина, моя любимая, моя обожаемая, бросилась между нами и получила смертельный заряд!
Я подхватил ее, когда она падала, без чувств и истекая кровью; я произносил бессвязные слова ненависти, любви, отчаяния, проклятий; я бросил шпагу на пол рядом с ней и попытался остановить пурпурный поток, хлынувший из ее груди. Увы, все было напрасно! Прежде чем рассеялся дым, прежде чем сам Иван хорошо осознал совершенное им деяние, все было кончено, и прекрасная Катрина ушла на небеса для… для которых…