Стоп. Дженнифер, посмотри направо. Кого ты видишь? Правильно, Каса, который тебя любит и ждет какой-то отдачи. Так что пуляй мобильник в дебри комнаты и бегом спать! Угрюмо вздохнув, я перевернулась на другой бок и… вскочила с кровати, подлетая к шкафу. Нет, вот чего вы хотели? Я шестнадцатилетняя Дженнифер мать ее Винчестер, и меня ждут на вечеринке. Будем считать, что это церемония прощания с буйным пубертатным периодом и переход в новую, ответственную жизнь.
Да, я знаю, что это неправильно. Да, это несправедливо по отношению к моему ангелу. И нет, я не откажусь от этой затеи. Одна ночь, всего лишь одна. Несколько часов для своеобразного выпускного и прощания с безбашенной бунтаркой, а потом я вернусь домой до рассвета и стану примерной девочкой, готовой к взрослой жизни и ни капли об этом не жалеющей. Лучше выбить всю дурь из головы именно сейчас, чем сорваться через год, ведь так? Надеюсь, так.
Предав кеды и мартинсы, я вытащила из шкафа единственные черные босоножки на шпильках и, быстро надев черное же платьице, выскочила из комнаты, осторожно закрыв за собой дверь. Сжимая в одной руке обувь, а другой строча смс для Лиз, я на цыпочках спустилась по лестнице и благополучно вышмыгнула из дома, не создавая лишнего шума, который мог бы разбудить родственников. Уже на улице обув босоножки, я уверенно зашагала к дому Маккензи. Раз уж я все же изменилась, то нужно установить правило трех «не»: не напиваться, не принимать, не спать, даже если очень попросят. Выпью дорогущего вина, закурю пару косячков, поскольку душа просит уже который день, и потанцую. Вполне культурная программа, что может пойти не так?
– Ну неужели! – радостно вскрикнула подруга, когда я вошла в курятник, готовящийся стать руинами, – Ее Величество о нас вспомнило! Винчестер, если ты закадрила какого-то симпатичного старичка, это не означает, что ты можешь безнаказанно исчезнуть из моего поля зрения.
– Прости, были небольшие проблемы с семьей, – начала оправдываться я, осматривая окружающую обстановку. Толпы подростков, хаотично движущихся под транс, безостановочно хлещущих энергетики и не осознающих, что происходит и где они находятся. Место, время, последствия – все это неважно. Внимания стоит лишь музыка, беспорядочные блики света и море алкоголя. Зрелище довольно пугающее и одновременно завораживающее.
– Опять загоны с отцом? А к черту все, забей хотя бы сегодня, – махнула рукой Лиз, делая большой глоток из прозрачной бутылки, так кстати оказавшейся во внутреннем кармане ее куртки. Поморщившись от выпитого, она протянула водку мне. – Давай, милашка Дженни, сегодня мы все шлем к черту.
– Я не хочу. Я уже не та Дженнифер, которая литрами хлестала бухло и ложилась под любого парнишку, лишь бы уродом не был. Так что сегодня я откажусь.
– Вот я всегда знала, что любовь плохо влияет на людей, – заплетающимся языком сказала брюнетка, немного пошатнувшись в сторону. – Из тебя сделали целомудренную тетку, которая проводит вечера за вязанием и готовкой? Опомнись, девочка, тебе шестнадцать! Всей этой канителью будешь заниматься лет через пятьдесят, а сейчас я не дам тебе превратиться в ходячую развалину, – пламенно сказала она, потащив меня за собой в центр танцующих.
– Последний раз, поняла? Это последний раз, когда я позволю тебе вытворять со мной подобное, – прищурившись, сказала я, начиная двигаться в ритм музыке. Пульсирующие волны звука проходят сквозь меня, заставляя полностью слиться с ними воедино, вновь стать одним целым. Блаженно закрыв глаза, я поддаюсь, с головой ныряя в воспоминания о своем безумии, безрассудстве и бунтарстве, которое уже не кажется таким отвратительно неправильным, а напротив, влечет за собой, внушает вернуться в то время, когда я не задумывалась о том, что случится в следующую минуту.
Я потеряла счет времени, прекратив считать сменяющиеся композиции, а просто наслаждалась происходящим. Во время очередного танца какой-то парень протянул мне две разноцветные таблетки с забавными рисунками, и я, недолго думая, проглотила их, немного закашлявшись. Экстази. Опять на одни и те же грабли. Ну и ладно, это ведь последняя ночь, когда я могу позволить себе подобное.
Буквально через пятнадцать минут я почувствовала, что наркотик начинает действовать, благодаря медленно разливающемуся по телу ощущения тепла и полного умиротворения. Желание обнимать всех подряд пересилило потребность танцевать, поэтому я начала выполнять свой план, попутно разговаривая с жертвами на самые дурацкие темы и постоянно смеясь.
– Вау, сам Халлоуэл пожаловал! – глупо улыбаясь, поприветствовала я Чарли, крепко обняв его. – Ого, у тебя есть вода, слава богу, – запинаясь, пролепетала я, с жадностью выхватывая из рук парня стакан и приникая к нему губами, осушая до дна.
– Я бы не назвал это водой… – протянул он, с грустью глядя на свой виски. – Джен, с тобой все в порядке?
– Все просто замечательно, просто ты такой мягкий, сложно оторваться, – прошептала я, прижимаясь к старому другу покрепче. Идиотское влияние экстази явно повысило мою любвеобильность, хоть и искусственно.
– Ты же знаешь, что твои объятия добром не кончатся?
– Естественно знаю.
Сложно понять, что именно мучило меня больше всего тем злосчастным утром после вечеринки у Саманты Маккензи – терзания совести или похмелье. Нетвердой походкой я медленно брела домой, щурясь от головной боли и яркого света солнечных лучей, оповещающих о недавно начавшемся рассвете. Теплый асфальт немного покалывал босые ступни, хоть как-то удерживая меня в этой реальности и не давая полностью раствориться в стыде. Кастиэль. Бедняга Кастиэль, который пожертвовал ради меня всем и был готов умереть, лишь бы остаться рядом хоть на одну секунду дольше дозволенного. Своей безграничной глупостью и детской самовлюбленностью я предала его этой ночью, предала наши чувства и саму себя, проснувшись утром в одной постели с Чарли Халлоуэлом. Кас обязательно узнает об этом. Зачем гадать, ведь все понятно по моему внешнему виду: порванные босоножки, смятое платье, на котором все еще виднеются следы чьей-то рвоты, многочисленные засосы по всему телу и измученное последствиями пьянки лицо. Но Кас слишком добродушный, он обязательно постарается понять меня, какую бы глупость я не совершила, переступит через себя из-за своих чувств и простит. Но смогу ли простить себя я?
Хотя… К черту. Все к черту. Я слишком быстро решила нырнуть во взрослую жизнь, полную обязательств и чувства вины перед всеми и перед самой собой. Да, это слишком жестоко по отношению к Кастиэлю, но в свои шестнадцать я не согласна мириться с жизнью в глуши по плану, четко обозначающему каждое мое действие до самой гробовой доски. Восемнадцать лет - выйти замуж, двадцать - родить первого ребенка, до тридцати - обзавестись и вторым… Но я не хочу. Слишком рано, слишком четко, слишком быстро я сама себе перекрыла кислород. Я не готова начинать обратный отсчет до следующего пункта волшебного плана, который я обязана повторять, словно мантру, всю оставшуюся жизнь, не готова превратиться в зомбированную и несчастную жену идеального мужчины. Глупо, но я слишком люблю Кастиэля, чтобы обречь его на жизнь с ходячим мертвецом. Я слишком люблю Кастиэля, чтобы сейчас вернуться к нему.
========== Гранитные плиты ==========
Прошло два дня со времени моего незапланированного побега из дома. Решив тем злополучным утром, что Кастиэль заслуживает большего, чем глупый ребенок с похмельем и бунтарством в первой чакре, я направилась в квартирку Лиз, которую она снимала. Стоило всего лишь заглянуть под массивный цветочный горшок в холле многоквартирного дома на Стоун-Каттерс-уэй, и сразу же нашелся запасной ключик. Ну что ж, на этот раз такая беспечность подруги была мне на руку, поэтому, вернувшись в полдень, она застала меня отсыпающейся на ее раскладном диванчике. Либо девушка была слишком пьяна, либо достаточно хорошо меня знала, чтобы не удивиться такому повороту событий, но она всего лишь накрыла меня валяющейся на полу кофтой и улеглась спать в своей комнате, а позже днем выдала оставшиеся от старшей сестры вещи и сказала, что я буду жить у нее, но только если возьму на себя мытье посуды. Такой расклад меня вполне устроил, поскольку кроме грязных чашек из-под кофе и коробок от пиццы и заказной китайской еды в доме не оказалось ни одного предмета, из которого можно есть или пить хотя бы теоретически.