Стеклянно-синее мерцание мертвых звезд приковало мой взгляд, заставляя невольно глядеть на них, становясь пленницей безжизненного ночного неба. Секунды тянулись невозможно медленно, а время вдруг стало слишком ощутимым, материальным, казалось, я чувствовала его, улавливала крупицы прожитых дней и годов в застывшем воздухе. Странное ощущение, противоречащее всем представлениям о времени и его течении, бросающее вызов сознанию и статьям в детских энциклопедиях, принуждающее думать о нем снова и снова. Несмотря на всю странность подобных размышлений, я была рада отвлечься на них хотя бы этой ночью.
Уже неделю я не могла спать. Под глазами появились ужасные темные круги от хронической усталости, обычно травянисто-зеленая радужка потускнела и будто выцвела, а мое лицо было нездорово бледным. Казалось, я умерла вместе со своей подругой, а по земле ходила тень, отголосок Дженнифер Винчестер. Осунувшаяся и вечно отсутствующая, целыми днями я лишь бесцельно бродила по Монтпилиеру, непонимающим взглядом смотря на свое отражение в стеклах витрин, удивленных прохожих и Кастиэля, ставшего вечным и незаменимым спутником в моих прогулках. Он слишком переживал за меня, чтобы оставить одну хоть на час, и даже дома ходил следом, наблюдал за каждым моим механическим движением. Он делал все: заставлял меня есть, следил, чтобы я одевалась по погоде и случайно не уходила в город в ночной рубашке, готовил отвар из каких-то трав, который я пила, несмотря на ужасный вкус и запах, только потому, что это было важно для моего ангела, и ужасно нервничал, когда я запиралась в ванной, словно боясь однажды найти меня на кафельном полу с перерезанными венами или наглотавшуюся таблеток. Вопреки потере благодати Кастиэль все еще оставался моим ангелом-хранителем.
Холодно. Несмотря на начало июня, по ночам температура неумолимо падала, а ветер все так же гулял по улицам, пронзая и сковывая своим дыханием редких прохожих. Съежившись, я сидела на обитой сливочно-белой тканью скамье, стоящей на веранде нашего дома, и неподвижно смотрела на театр иссиня-черного неба, где звезды, словно актеры, прилежно исполняющие свои роли, мерцали и гасли, а серебристый молодой месяц молча наблюдал за их игрой, медленно приближаясь к своему зениту. Время перевалило за полночь, и ни одно оконце не манило мягким светом ламп, ни в одном доме больше не слышалось ни смеха, ни задушевных бесед за чашкой чая или чего покрепче, утих звон детских голосов. Только я – единственный зритель ночного спектакля.
Позади меня раздался тихий скрип открывающейся двери, уныло затрещали деревянные половицы под тяжелой мужской поступью, и на мои плечи приземлилась огромная кожаная куртка. Мне не нужно было отрывать взгляда от холодного свечения, нависшего над городом, чтобы понять, что рядом был не кто иной, как мой отец, севший рядом на скамью.
– Здесь слишком холодно, Джен, – мягко сказал он, поправляя на моих плечах куртку, пропахшую дорожной пылью, бензином и порохом. – Идем в дом.
Я перевела невидящий взгляд на мужчину и, немного помедлив, нерешительно кивнула. Посмотрев на меня с жалостью и непередаваемой заботой, он прикоснулся ладонью к моему лицу, большим пальцем вытирая щеку от незаметных для меня слез, и поцеловал в лоб, едва прикоснувшись губами к бледной коже. Затем Дин поднялся, увлекая меня за собой, и повел на кухню, осторожно придерживая за талию, будто боялся разбить хрупкую фарфоровую куклу, рассыпающуюся острыми осколками от одного лишь неверного движения.
– Где Кас? – через пару минут обеспокоенно спросила я у суетящегося с чайником Винчестера. Я так привыкла к постоянному присутствию ангела-хранителя, что одна мысль о его незаметной пропаже заставляла всерьез занервничать.
– Спит. Он уже целую неделю играет в твоего надсмотрщика, а раз у тебя бессонница – у него не было выбора. Ему пора бы уже привыкнуть, что у человеческого организма есть и другие потребности, кроме постоянного наблюдения за своей пассией, – усмехнувшись, ответил отец, воюя с сахарницей.
– А ты? Почему ты не спишь? – резонно поинтересовалась я, принимая чашку дымящегося густым паром чая. Втягиваю носом аромат. Мята.
– Старая охотничья привычка – спать чутко, с ножом под подушкой и не дольше четырех часов в сутки.
Понимающе кивнула, сильнее закутываясь в кожаную куртку. Казалось, если я подожму колени, то помещусь в ней целиком, словно в теплом и безопасном коконе со своим непередаваемым запахом, который можно безошибочно узнать из сотни похожих. Я помню этот запах еще с самого детства, когда отбирала одежду старшего Винчестера и соглашалась засыпать только с его рубашкой вместо одеяла, будто это гарантировало присутствие отца следующим утром. Странно, что даже теперь, когда он остепенился и бросил охоту, запах костров и салона Импалы до сих пор чувствуется так отчетливо…
– Где ты работаешь? – словно очнувшись от долгого сна, спрашиваю я таким тоном, будто это Винчестер – бушующий подросток под моим руководством, а я этим утром обнаружила у него в рюкзаке пачку сигарет.
– «Автомастерская Фрэнка», механиком, – без запинки произносит он, делая небольшой глоток чая. – А что?
– Да? И как работается? – продолжила допрос с пристрастием я, проигнорировав вопрос подсудимого.
– Неплохо. Жалованье не баснословное, конечно, но хватает, – подозрительно глянул на меня отец, пытаясь понять, к чему я клоню.
– Как я рада, что тебя устраивает жалованье в разорившейся мастерской, – заявляю я, со стуком отставляя чашку, и наклоняюсь ближе к отцу, понижая голос. – «Автомастерскую Фрэнка» закрыли полтора месяца назад за неуплату налогов. Ты вернулся к охоте?
На секунду замешкавшись, Дин сразу же запротестовал против моих обвинений, отнекиваясь и активно жестикулируя, то и дело подергивая ворот рубашки или помешивая ложкой чай. Слишком активно для человека, говорящего правду.
– Мама знает? – спросила я, пропустив мимо ушей неиссякаемый поток оправданий.
– Нет, – виновато ответил мужчина, поняв, что я больше не намерена вестись на его уловки. Встретившись с моим осуждающим взглядом, он устало вздохнул и поднялся со стула, прихватив с собой чашку. – А зачем ей об этом знать? Даже если я скажу: «Милая, я снова вернулся к охоте, и сегодня меня чуть не порвал на куски вендиго», она всего лишь хмыкнет и начнет рассказывать, как тяжело работать официанткой и что Миранда с мужем едут в Малибу на следующей неделе, а я, такой подлец, никуда ее не вожу.
– Так тебе и надо, – заявила я, наблюдая, как чай отца благополучно выливается в раковину, а его счастливый обладатель рыщет в холодильнике в поисках пива. – По твоей милости, я жила с этим человеком десять лет в полном одиночестве, до этого ты хоть раз в пару месяцев принимал часть удара на себя.
Нахмурившись, Винчестер откупорил бутылку и, сделав глоток, наградил меня фирменным взглядом под названием «Опять вы, бабы, все портите»:
– Джен, кажется, ты пропустила ту часть, где жалеешь меня и всячески утешаешь.
– Ужас какой, как я вообще жить буду с такими-то грехами? – театрально ужаснулась я, но затем снова вернула себе серьезный вид. – Почему ты все еще с Эмили? Тебя рядом с ней ничего не держит, ведь вы даже не женаты!
– Держит, кое-что очень важное, что я бросил столько лет назад, – ответил охотник, грустно посмотрев на меня. – Тебе уже лучше? Ну, после того, что случилось с Лиз и…
– Да, лучше, – я поспешила его прервать, чтобы не воскрешать воспоминания о кладбище и постоянных видениях. – Наверное, я так наслаждалась своим горем, что просто перегорела.
– Я рад за тебя. Скучал по противному и наглому ребенку, который переворачивал всю мою жизнь с ног на голову и не давал спать, заставляя заниматься ночными рейдами по клубам, – ласково улыбнувшись, сказал Винчестер, устало облокотившись о кухонную тумбу.
– Пап… – задумчиво протянула я, вставая со стула, и неожиданно для самой себя крепко обняла отца. – Спасибо тебе.