– По кочану… В ней витаминов больше. Особенно, если не тёртая, а целая.
Клава верила всему, что говорил ей Аполлон. Она, действительно, как все большие люди, была добрая и доверчивая.
– Аполлон, я… – начала, было, она, но осеклась в нерешительности, и лицо её стало покрываться стыдливым, а потому особенно симпатичным, румянцем.
– Клавочка, ты что-то хотела сказать? – спросил Аполлон, видя её колебания.
– Да, – робко проронила Клава и, набрав побольше воздуха в лёгкие, выпалила: – Я согласна.
Аполлон недоумённо посмотрел на неё.
– На что ты согласна, Клавуля? – спросил он.
– Ну, это… – Клава опять заколебалась в нерешительности и покраснела ещё гуще.
– Да что такое, Клавочка? Не стесняйся, говори – здесь все свои, – подбадривал её Аполлон, нежно поглаживая её руку.
Клава опять набрала побольше воздуха и обречённо скороговоркой проговорила:
– Я согласна по-собачьи.
Аполлон сначала не понял, о каких собаках идёт речь, но потом до него дошло. Милая Клава! Ради него она пошла против своих убеждений, ломая свои понятия женской чести и дурацкой морали… Не ожидавший от неё такого жертвенного шага, Аполлон даже немного растерялся.
– Клавочка, солнышко, что, прямо сейчас? – лицо Аполлона была сама нежность.
Клава согласно кивнула головой, и так и осталась сидеть, потупив взор.
Аполлон не знал, что делать. Если он сейчас откажется, Клава для него может быть потеряна навсегда. Да не мог он отказаться и из своих понятий мужской чести – как говорится, если женщина просит, ты её ублажи. Но, с другой стороны, как её ублажишь, если в такой вони, которая от него самого же и исходит, у него не встанет необходимый для этого дела элемент организма даже на королев красоты всех стран, вместе взятых, в неглиже и в самых соблазнительных позах? Чёрт, что же делать? В мучительном раздумье Аполлон бросил взгляд за окно, словно ища там ответа. Вдруг лицо его радостно озарилось.
– Клавочка, милая, – чмокнул он её обрадованно в розовую щёчку, – раздевайся и ложись. Вон на ту кровать. Я сейчас…
– Занавески задвинь, – стыдливо попросила Клава, – ещё совсем светло. Люди ходят…
Аполлон проворно задвинул занавески и выскочил за дверь.
Когда он вернулся в комнату, закрыв за собой дверь на крючок, Клава лежала на его кровати, укрытая одеялом. Её парадный костюм и прочие принадлежности были аккуратно сложены на одном из стульев.
Аполлон быстренько разделся догола и, сияющий, подошёл к кровати.
Клава лежала на животе, повернув голову к стене.
Аполлон присел у изголовья кровати.
– Ну что, Клавочка, начнём с массажа? – нежно спросил он, целуя её в золотистые распущенные волосы.
Клава молча кивнула головой.
Аполлон медленно сдвинул с неё одеяло вниз до самого конца. Клава сжалась в напряжённом ожидании. Аполлон при виде этого великолепного и столь беззащитного тела снова почувствовал себя всемогущим повелителем женщин. Он уверенно "оседлал" Клаву как в тот злополучный вечер у неё дома, и ловким движением фокусника раскрыл сжатую до того в кулак руку. На его ладони лежала деревянная бельевая прищепка. Да простит его тётя Дуся за то, что он позаимствовал у неё эту мелочь. Из всех прищепок, которые висели на бельевом шнуре, он выбрал самую слабую, и даже успел примерить. Теперь же он преспокойненько защепил себе этой штуковиной нос и довольно заулыбался – вонь, исходившая от него самого, исчезла. Конечно, секс без обоняния это ущербный секс, но, ничего не поделаешь – с обонянием в данных ароматических условиях вообще не будет никакого секса.
Экипировавшись таким образом, повелитель, как и в прошлый раз, приступил к массажу.
Хорошенько помассировав Клаве спину, налегая на особо чувствительные, на его взгляд, места, он перешёл к попе. О! Какое же это чудо – Клавина попочка! От одного её лицезрения у особо чувственных индивидуумов с натурой вулкана может произойти извержение лавы… то бишь, семени. Аполлон, уверенный на этот раз в благополучном завершении "вязки", не торопился перевозбуждаться, применяя как сдерживающий фактор даже отключение зрения, попросту закрывая глаза, чтобы продлить и себе, и Клаве щемящее чувство ожидания всепоглощающего счастья.
Снова, как и в прошлый раз, посреди раздвигающихся розовых ягодиц взору повелителя представала изумительная по своей стыдливой красоте картина – маленькая скромная шоколадная фиалка заднего прохода и рядом с ней, чуть пониже, великолепный сочный бутон нежно-розовой, с тёмной окантовкой, розы, в мягком опушении светлых волосков.
Головка Аполлонова пестика время от времени уже прикасалась к то слипающимся, то разлипающимся лепесткам, дрожа от нетерпения войти между них в заветное углубление. Но повелитель растягивал удовольствие.