Но Аполлон не остановился на этом. Он развернул стебель и продолжал гладить бёдра Клавы у самых ягодиц уже противоположным его концом, более упругим, но не менее нежным, чем кисточка. Конец стебля скользнул в одну из ячеек трусиков как раз между ягодиц, в самом низу, и продолжал уже за этой преградой выискивать всё новые чувствительные места, определяя путь наименьшего сопротивления, вращаясь, вибрируя и погружаясь всё глубже и глубже.
Аполлон повернул голову в сторону муравейника. Клаву уже не интересовала монотонная жизнь трудолюбивых насекомых. Голова её, в пышном обрамлении пшеничных волос, лежала в траве, повёрнутая в сторону, глаза были закрыты, а на губах – уже знакомая Аполлону счастливая улыбка.
А стебелёк всё продолжал и продолжал углубляться в ячейку трусиков. Со стороны муравейника послышалось тихое постанывание. Клавины ноги пришли в движение. Сначала оно было едва заметным, но по мере углубления стебелька, не перестававшего в руке Аполлона вращаться и вибрировать, становилось всё более и более энергичным. Плотно сжатые бёдра уже тёрлись одно о другое, вздрагивали, то приподнимались вместе с попой, то резко, с силой вдавливались в траву.
Аполлон расположился поудобней, опершись грудью на поясницу Клавы, и, продолжая правой рукой манипулировать стеблем, левую ладонь стал подсовывать Клаве под низ живота. Она с готовностью приподняла попку, облегчая продвижение Аполлоновой ладони. Он ощутил пальцами нежную кожу живота, завитки волосков на лобке, и, наконец, пылающую влажную плоть. Почувствовав, что рука Аполлона достигла цели, Клава вдавила её всей тяжестью этой части своего тела в траву. Они слились в едином порыве чувств, отведя прочь все условности ложного приличия и морали.
Когда стебель уже почти до самой кисточки скрылся в ячейке трусиков, Клава вздрогнула, и одновременно с этим Аполлон почувствовал, что его тоненькое трепетное орудие достигло предела. Он стал медленно вынимать его, не прекращая продольных и поперечных подёргиваний. Вынув до половины, снова, вращая и подёргивая, стал вводить внутрь до упора. Клавины тихий стон, не поддающиеся никакому описанию движения бёдер и попы, на которой покоился его подбородок, заставили трепетать всё его естество. Всё убыстряя темп, он продолжал работать стеблем, а пальцами другой руки массировать клитор.
Когда его пальцы и руки уже начали наливаться свинцом, и даже мелькнула предательская мысль, что может не хватить выносливости самых обыкновенных мышц, вроде бы и не имеющих прямого отношения к сексу, пляска Клавиного тела вдруг резко прекратилась. Клава замерла, напрягшись всем телом и так вдавив тыльную сторону ладони Аполлона в землю, что какой-то маленький не то сучок, не то корешок больно впился между суставов. При этом Аполлон почувствовал, как Клава обхватила руками его ногу и крепко-крепко прижала к своей груди. Послышался глубокий, со всхлипыванием, вдох, и вслед за ним – медленный выдох с протяжным томным "о-о-ой". Всё её тело расслабилось, по нему пробежала дрожь, и всё стихло.
Аполлон хотел освободить свою ногу из Клавиных объятий, но она не отпускала, прижимая к груди как какую-то драгоценность. Аполлон не был бы Аполлоном, если бы помешал женщине в её блаженстве. Поэтому он оставил свои попытки освободиться и, наоборот, приспустил ей трусики и тихонько касался круглых шелковистых ягодиц губами и языком.
Постепенно голова его отяжелела, опустилась в ложбинку между половинок великолепной Клавиной попы, и он забылся, разморённый пьянящим лесным воздухом, щебетанием птиц, стрекотанием насекомых и чувством выполненного перед женщиной долга.
То же самое, наверное, произошло и с Клавой, потому как очнулся Аполлон всё в том же положении. А очнулся он оттого, что что-то ползало у него по ноге под штаниной, и больно кусало. Он обернулся и увидел, что нога его, та, что была в объятиях Клавы, упирается в муравейник.
Он чмокнул голую попку, служившую ему подушкой, подтянул на ней трусики, задёрнул всю эту прелесть юбкой, и стал вытаскивать затёкшую ногу из-под Клавиной груди. Во сне Клава ещё сильнее стала, было, прижимать к себе Аполлонову ляжку, но тут открыла глаза и, окончательно проснувшись, позволила Аполлону освободиться и встать.
– У меня полные штаны муравьёв, – сказал он со смехом, вытряхивая из штанины насекомых.
Клава счастливо улыбалась и поправляла одежду и растрепавшиеся волосы.
– Мне никогда ещё не было так хорошо, – призналась она, глядя прямо в глаза Аполлону.
– Ты ещё по-собачьи не пробовала, – засмеялся Аполлон, с нежностью глядя на неё.
Клава смутилась от его взгляда и слов, и виновато опустила глаза. Аполлон опустился рядом с ней в траву, обнял её и поцеловал в кончик носа. Она поймала его губы своими губами…