В защите у синельцев играли все знакомые Аполлону ребята: Саня Митрофанов, Перепелиное Яечко, Колёк, ну и Наполеон, конечно. Поэтому уже одно это обстоятельство совсем успокоило Аполлона, и он даже не чувствовал дрожи в коленках, что обычно происходит с новичками. А вратарь в футболе – это полкоманды, а нервной энергии за игру, говорят, он один расходует больше, чем все остальные десять игроков команды.
Вскоре выпады ломовцев на ворота синельцев стали всё более частыми и опасными. Особенно страшно становилось не только Аполлону, но и всем синельским болельщикам, когда с мячом оказывался Санькин. Он пёр как танк, сметая своей центнеровой массой всё на своём пути. Но в районе штрафной площади его неизменно встречал Наполеон, отважно бросался под ноги и отбивал мяч. Несколько раз мяч ему не удавалось отбить, но Аполлон, строго следовавший наставлениям капитана, выбегал вперёд и забирал мяч до того, как Санькин, потеряв скорость в обводке Наполеона, успевал его нагнать. Стадион при этом сначала ахал, а потом, когда мяч оказывался в руках у Аполлона, одобрительно гудел, и уже несколько раз слышались радостные выкрики:
– Молодец, Американец!
А минут за десять до конца первого тайма, когда Аполлон красиво поймал мяч, пробитый кем-то из ломовских нападающих в самую "девятку" (на своё счастье Аполлон метался как раз в том углу ворот), и почти сразу же вслед за этим забрал мяч из-под самых ног Санькина, который при этом свалился на него всей своей тяжестью, зрители просто взорвались скандированием:
– А-ме-ри-ка-нец! А-ме-ри-ка-нец!..
Аполлон встал, морщась от боли и потирая ушибленный бок.
– Санькин козёл!.. Бегемот!.. Костолом!.. Бульдозер!.. С поля его!.. – неистовствовали зрители.
И снова:
– А-ме-ри-ка-нец! А-ме-ри-ка-нец! А-ме-ри-ка-нец!..
В этот момент Аполлон почувствовал себя полномочным представителем своего народа, он защищал уже не только честь Синели, маленького посёлка в глубинке России – родины его отца, а честь всех Соединённых Штатов Америки – своей родины. Гордость за свою страну распирала его, несмотря на то, что ныл бок после того, как Санькин припечатал его всей своей многопудовой тушей к земле. Теперь Аполлон понимал, какое мужество нужно было иметь Наполеону, чтобы раз за разом бросаться этой пыхтящей как паровоз махине под ноги.
В самом конце тайма игра вновь переместилась на половину поля ломовцев, и Аполлон смог перевести дух. Он даже посмеялся вместе со зрителями, когда мяч попал к Родоману, и тот, широко замахнувшись, ударил, но не попал по мячу, и, сделав, как заправская балерина, полный оборот на одной ноге, плюхнулся на живот.
– Привет! – услышал вдруг Аполлон за своей спиной действительно очень приветливый женский голос.
Он обернулся. У боковой стойки ворот стояла… Таня. Да-да, та самая Таня, с которой Аполлон ехал на зерне из Михайлова Хутора в ещё не знакомую для него Синель. Та самая Таня, перед которой он так опростоволосился, которая – слава богу, всего лишь случайно, а не умышленно – чуть не оторвала ему член и обозвала, в конце концов, козлом.
Таня была всё в той же коротенькой, вызывающей юбчонке и в полупрозрачной цветастой блузке. Она приветливо и слегка виновато улыбалась.
– Привет, – сказал Аполлон.
– А ты, оказывается, тут знаменитость, – сказала Таня, – я тут о тебе за полчаса такого наслышалась… Я с девчонками за своих приехала поболеть…
– А ты поменьше слушай, – нравоучительно посоветовал Аполлон. – Болей вон за своих, раз приехала… Им сейчас твоё боление как раз надо.
Аполлон кивнул в поле, где как раз в тот момент Шаров нанёс сильнейший удар по воротам ломовцев, и вратарь с трудом отбил мяч на угловой.
– Да ну их к чёрту, – равнодушно сказала Таня. – А ты, я смотрю, на меня всё сердишься… Так ты… прости… Я не хотела тебя обзывать… Да ты и сам виноват – довёл меня… а сам…
Она не договорила, обиженно скривив губки.
Аполлон молча повернулся в сторону поля. Игра по-прежнему шла на той стороне.
– А ты молодец, – снова услышал он голос Тани. – Санькина, вон, совсем из себя вывел.
"Слушай, иди отсюда, не выводи меня из себя", – хотел сказать он ей, но в это время судья дал свисток, возвестивший об окончании первого тайма.
– Пятнадцать минут перекур, – крикнул Аполлону стоявший у линии штрафной Перепелиное Яечко.