Получив свой обед, Аполлон сел за свободный столик у окна и, с блаженством вытянув ноги под столом, осмотрелся. На стенах столовой, выкрашенных серо-зелёной краской до половины высоты – верхняя часть была побелена, – по всему периметру висело несколько информационно-назидательных плакатов: "Хлеб – драгоценность, им не сори, хлеба к обеду в меру бери", "У нас порядок такой – поел, убери за собой", "Приносить и распивать спиртные напитки категорически запрещается! За нарушение – штраф!", "Диетический стол". Под последним плакатом стоял стол, заваленный грязной посудой. На простенке между двух окон в рамочке под стеклом висела пожелтевшая бумага с каким-то рукописным текстом. Заголовок большими вылинявшими красными буквами гласил: "Социалистические обязательства коллектива железнодорожной столовой на…", далее был вклеен белоснежный прямоугольник – "1982-й год".
К соседнему столику подошли двое мужчин с кружками пива в обеих руках. Заметив на столе грязную посуду, осмотрелись, затем один из них повернулся к Аполлону.
– Свободно? – спросил он.
Аполлон кивнул:
– Да, пожалуйста.
Мужики поставили пиво на стол. Один из них сел, достал из кармана несколько таранок, стал стучать ими о край стола. Второй пошёл к раздаче.
От окошечка раздачи с подносами вернулись уже двое. Расставили тарелки, сели к столу.
Уха оказалась довольно вкусной. Проголодавшийся Аполлон наслаждался пищей. Можно даже сказать, был поглощён поглощением пищи. Вообще-то, ему была знакома русская кухня, но у этой ухи вкус был несколько непривычным для его заморского языка. Отправляя очередную ложку в рот, Аполлон незаметно рассматривал своих случайных сотрапезников. Один из них, тот, что достал рыбу, был примерно Аполлонов ровесник, великан, плотной комплекции, краснощёкий, с крупным носом и массивным подбородком. Второй – тоже молодой, среднего роста, круглолицый, с золотистыми волосами, торчащими во все стороны, как солома. Добродушное розовое смешливое лицо его было сплошь усеяно веснушками. Третий, появившийся последним, был маленький, юркий, чернявый, лет сорока, с нечесаными вьющимися волосами, с хитринкой в выражении лица.
– Доставай, Хома, – сказал веснушчатый, обращаясь к краснощёкому великану.
Тот повертел головой по сторонам, расстегнул на животе потрёпанный пыльный пиджак, вытащил из-за пояса небольшую блестяще-металлическую плоскую, слегка выгнутую как раз под линию внушительного вида живота, ёмкость. Отвинтил пробку, наполнил до половины заранее придвинутые к нему пустые гранёные стаканы, после чего ёмкость быстро и незаметно исчезла на привычном месте под пиджаком на животе. Веснушчатый тут же долил стаканы ещё на треть взятой в буфете минералкой. Все трое выпили. По их гримасам было видно, что это была не просто вода, а нечто более крепкое и приятное. Краснощёкий запил пивом, двое других уже закусывали котлетами.
Когда Аполлон принялся за второе блюдо – бледные рыбные котлеты в мучной подливе с картофельным пюре, парни были уже навеселе, постоянно обменивались репликами с только им одним понятными прибаутками, от которых кто смеялся, кто улыбался, а кто просто фыркал. Не доев котлеты, не спеша тянули пиво, со знанием дела закусывая таранкой.
– Володь, ну, ты вчерась поймал что-нибудь? – спросил краснощёкий веснушчатого.
– Да не… Что-то совсем не клевала. Погода, наверно, не способствовала… Да и гуси мешали: коршуна увидели – гогот подняли. Они ж, блин, как базарные бабы – как начнут гоготать, так на целый день.
– Херовому танцору яйца мешают, – хмыкнул краснощёкий, – я вчерась под мостом полтора десятка вот таких линей натаскал.
Он выставил свою, величиной чуть ли не с теннисную ракетку, ладонь над столом, рубанул ребром другой ладони по подлокотному сгибу.
– А на что ты ловил? – поинтересовался веснушчатый.
– На что… На червяка. Пробовал на хлеб – не пошёл.
– Что вы – червяк, хлеб… – хитровато-презрительно скривился чернявый, – я вон на прошлой неделе с Любой Касаротой под лесопилкой два раза бреднем затянул без всяких червяков – и три ведра карасей. Да если б Люба ещё потверёзей был…
– Когда надо, я и карпов бреднем натаскаю, – перебил его краснощёкий, – хоть пять вёдер. А удочка – это для души…
– Что ты, Бочонок, брешешь. Три ведра карасей он наловил, – не дал договорить краснощёкому веснушчатый. – Под лесопилкой отродясь столько карасей не водилось. Мне Люба рассказывал, каких вы карасей наловили. Лучше б помалкивал.
Чернявый, не обращая внимания на реплику веснушчатого, пережёвывая редкими жёлтыми зубами таранку, с тем же хитрым видом прочавкал: