– Он к завтраму из этой копейки себе орден отличника сделает, – прокомментировал Бочонок. – Ладно, поехали, Американец, а то мы до ночи до завода не доберёмся.
Когда Бочонок и Аполлон подходили к грузовику, с берега послышался возмущённый крик Пети. Аполлон и Бочонок разом обернулись.
На берегу, пацаны завалили Петю на траву. На каждой его могучей конечности повисло по паре балбесов. Под гогот товарищей Шнурок спустил с Пети трусы и начал дрочить его внушительных размеров сардельку. Петя костерил мучителей на своём уникальном нехитром языке, пытаясь вырваться из их лап. Он извивался, дёргался, пытался даже кусаться со свирепым выражением на лице. Казалось, вырвись он в этот момент, статистика по детской смертности в масштабах района окажется основательно подпорченой. Но пацаны крепко прижимали его к земле, с явным интересом, скрываемым за гоготом, следя за тем, как в руке их заводилы и, наверное, потенциального гомика и садиста, размеренно движущейся вверх-вниз, сарделька медленно, но уверенно, превращается в колбасу.
Постепенно Петино сопротивление ослабло, подёргивания утихли, ещё немного он побрыкался по инерции, потом окончательно разомлел, расслабился и прикрыл глаза. В общем, можно сказать, воспользовался известным советом неизвестного криминалиста: "если вас насилуют – расслабьтесь и получите наслаждение".
На лицах Шнурка и пацанов, держащих Петю, озорство постепенно сменилось на удивление.
– Ого! – изумлённо воскликнул Шнурок. – Вот это елдак! Как у жеребца! Гы-ы-ы…
Пацаны заржали вместе со Шнурком, по достоинству оценив Петино достоинство.
– Смотри, что охламоны делают – Пете сардельку дрочат, – осклабившись, запоздало прокомментировал ситуацию Бочонок.
Организатор затеи, тем временем, видно, уже замучился массировать сервелат блаженно улыбающегося Пети – сменил руку и заработал более энергично.
– Щас Петя девственность потеряет… Уже прибалдел… Гляди… Всё… Потерял! – Бочонок захохотал.
Судя по тому, что выброс спермы из богатырского Петиного организма был такой мощи, что заляпал незадачливому специалисту по эротическому массажу всю его нахальную рожу, отчего тот под всеобщее ржание обалдело остолбенел с открытым ртом, прибалдел Петя, действительно, классно.
Шнурок, размазывая по лицу сперму тыльной стороной ладони, тупо уставился на подопытного:
– Ты что, Петя, офигел, что ли, совсем? Что я тебе, манда? Это ты девкам между ног спускай…
Пацаны отпустили Петю, предусмотрительно отскочив в стороны и потешаясь над Шнурком. Их предусмотрительность, однако, оказалась безосновательной – удивление, появившееся поначалу на лице Пети, сменилось на блаженную улыбку. Он расслабленно лежал, даже и не помышляя о преследовании насильников.
– Ну, держись теперь девки! – сделал последний комментарий Бочонок, залезая в кабину.
Грузовик Бочонка остановился у железных, выкрашенных синей краской, ворот, над которыми во всю ширь красовалась вывеска "Синельский спиртзавод". К воротам примыкал небольшой домик – проходная, с прислонённым к нему велосипедом.
Аполлон, с ещё мокрыми волосами и в своих неизменных зеркальных очках, вылез из кабины, вытащил сумку.
Бочонок посигналил. Створки ворот открылись внутрь. Из-за одной из створок появился пожилой хромой охранник с длинными рыжими усами.
Пока грузовик въезжал в ворота, из проходной вышел Хома, подошёл к Аполлону.
– Где вас черти носят? – с не очень злобным – скорее, больше для порядка – возмущением спросил он. – Контора уже давно закрыта, никого нету.
Аполлон виновато улыбнулся:
– Искупались…
Хома указал на стоящий напротив ворот, через дорогу, маленький домик за невысокой изгородью:
– Ладно… Там комната для приезжих. Вот тебе ключ, разберёшься, как открыть.
Хома протянул Аполлону ключ, затем повернулся и указал на небольшое здание за вишнёвыми деревьями, чуть дальше проходной:
– А вон контора. Завтра к восьми утра подходи прямо к директору. Я ему про тебя сказал. Ну, всё. Пока!.. Да, документы не забудь, возьми всё, что есть.
Хома оседлал велосипед, который под ним жалобно скрипнул, и закрутил педали, направляясь вниз по дороге, в сторону плотины.
Аполлон лежал на железной койке с пружинным матрацем и страдал. Он смутно помнил, как вслед за его воплем, тогда, в лесу, машина остановилась, из-за переднего борта возникло перепуганное лицо Бочонка, какие-то его вопросы, своё мычание вместо ответов. Всё заглушала адская боль, начинавшаяся между ног и отдававшаяся в самой глубине мозгов. До этого Аполлон знал два типа самой страшной боли: зубную и яичную – это, когда тебя стукнут по яйцам. Теперь он был более просвещённым в этом вопросе: знал ещё одну разновидность боли. Наверное, редко кому доводится её испытать. Зубы и яйца – известно каждому уважающему себя мужчине, но вот попадать в такой переплёт, чтобы тебя дёргали за член, да ещё к тому же предварительно укушенный, не каждому дано. Такое случается только в силу рокового стечения обстоятельств. И надо же было в фокусе этого, прямо сказать, паршивого, стечения оказаться именно ему, Аполлону Иванову!