Все наперебой делились впечатлениями о только что случившемся и не заметили, что Аполлон, с мокрым полотенцем на голове, продрал глаза, в которых некоторая растерянность сочеталась с удивлением.
– Захожу я, значит, в хату, – рассказывала Шурка, – а он… – тут она снова угрожающе замахнулась на несчастного притихшего Антона. – У-у-у, Ирод!.. А он, значит, сидит на стуле, тихо так, и, вроде, как прислушивается к чему-сь. Я ему говорю: "Антон, ты чего?". А он мне: "Тихо ты! Вон будильник говорит. Он всё знает, всё рассказывает, ты вот лучше послушай". Я, дура, сначала и вправду прислушиваться начала, а он тут как вскочит и на окошко пальцем тычет. "Вон они, – говорит, – черти ломовские. А-а-а, я вас узнал, в Ломовке видел. Ку-уда полезли?". Тут он подбег к окну и давай кабель антенный дёргать. "Вижу, – кричит, – что вы в дырку для антенны лезете". Потом выскочил в коридор, примчался оттуда с топором, и давай по хате бегать, топором махать. Бегает и орёт: "А ну, выметайтесь! Что вам тут надо?!". Вроде как выгоняет их. Гонял, гонял – я уж перепугалась, думала, щас меня топором тюкнет, – потом выскочил в коридор, там погонял, всё погромил… У-у-у, ирод!
Шурка опять замахнулась на Антона. Тот сжался, насколько ему позволяли путы, и зажмурился.
Аполлон, хоть ещё ничего толком и не соображал, но из рассказа Антоновой жены сделал вывод, что ещё хорошо отделался: коромысло, всё-таки,- это не топор.
– Это ж надо, что ему примерещилось, – в один голос пропели бабы и закачали головами.
– Ну вот, – продолжала свой рассказ Шурка, – вроде как выгнал он их с хаты, дверь на крючок закрыл, топор в коридоре оставил. Только зашёл с коридора, и опять назад кинулся, и кричит: "Чего стучите? Мало вам? Снова лезете? Щас добавлю". Тут я опомнилась, да за ним – думаю, опять топор, чего доброго, схватит. А он, слава богу, коромысло ухватил, крючок откинул, и – на улицу. Начал по двору, за сараями гонять. Я уж и не знала, что делать…
Тут её перебила Зина:
– А мы с Дуськой как раз с хаты вышли, а он навстречу с коромыслом. Я в простыню замоталась, там у Дуськи как раз бельё сушится, а он, слава те господи, за ней погнался, а то б мне…
Тут женщин, отошедших, наконец, от пережитого страха, прорвало. Они начали смеяться, наперебой рассказывая, как убегали и прятались от Антона.
Включился в разговор попыхивавший папироской и молчавший до этого Атавизьма:
– А я слышу, вроде как в дверь хтой-то тарабанит, и кричит в ентой стороне. Вышел с проходной, слышу, вроде как в комнату для приезжих хтой-то ломится. Ну, думаю, кому енто там надо-ть к Мериканцу ломиться-то? Парень он, вроде, спокойный, тихий… Потомача затих ентот шум. А потомача опять загрюкало, ещё сильней, чем раньше. Ну, думаю, чтой-то ж тама происходит. Я ружьё схватил, и туды. Только я подбег, а он, атавизьма на теле социализьма, как раз Мериканца коромыслом по черепушке оховячил. Хорошо, что тута как раз и успокоился. А то б я его, – тут Атавизьма выразительно мотнул головой на отставленную к стене берданку, – солью в задницу… Как раз удобно-ть скрозь одни трусы-то.
Дед Семён хихикнул, подкрутил рыжие, прокуренные усы.
– А када мы его с Дуськой связывали, так он дажить и не сопротивлялся…
В коридоре послышался шум, и через пару секунд в комнату вошли Перепелиное Яечко и Бобриха – местный фельдшер. Вообще-то фамилия её была Боброва, но все звали её Бобрихой, хотя на бобра она не очень-то была похожа – маленькая и плотная. Никаких прославленных бобровых зубов у неё не было. Это была, можно даже сказать, симпатичная женщина раннего пенсионного возраста, в очках с толстыми стёклами, флегматичная, излучающая спокойствие, не теряющая самообладания в самых невероятных, даже близких к летальным, ситуациях, с чемоданчиком в руке. Она всю жизнь проработала фельдшером, и этот опыт не пропал даром.
– Вот он, Степановна, – указал на Аполлона Перепелиное Яечко.
Все вдруг сразу вспомнили о битом коромыслом Аполлоне и повернулись в его сторону.
– Смотрите, он уже глаза открыл, – искренне удивилась Зина.
Степановна подошла к одной из тумбочек, поставила на неё свой видавший виды чемоданчик, достала из него стетоскоп.
– Значит, Антон его по голове? Посмотрим.
Бобриха присела на кровать Аполлона, ощупала голову пострадавшего со всех сторон, приговаривая при этом:
– Болит?.. Не болит?.. А здесь?..
После каждого вопроса Бобриха делала ртом какие-то жевательные движения, и казалось, что она эти вопросы тщательно пережёвывала, прежде чем задать новые, мало чем отличающиеся от предыдущих.