Спустя какой-то час-другой жена Антона Шурка, подоив утром корову, споила ей стоявшую в коридоре в выварке барду, и выгнала свою бурёнку на призывный клич пастухов, собиравших стадо. А сама пошла на расположенные невдалеке грядки, нарвать к завтраку лучку и редиски.
В это время принёс очередную порцию барды Антон и, опорожнив вёдра в погребе, заглянул в коридор, хлебнуть с устатку молока – он вовремя сообразил, что, ежели бы подкреплялся чудо-бражкой, то не смог бы сделать её годичных запасов по причине преждевременной временной нетрудоспособности. Увидев пустую выварку, он остолбенел. И тут с площади до него как раз и донёсся шум, учинённый его бурёнкой. Антон тут же всё понял и, в ярости схватив коромысло, помчался на площадь…
Но самый страшный удар его ожидал потом, когда он обнаружил, что те, скормленные корове, два ведра бражки были единственными с градусами. Остальные же все, так старательно, в поте лица сделанные, запасы оказались обыкновенной, к тому же уже давно прокисшей, бардой.
Единственным утешением для Антона оказалось лишь произведенное хулиганистой поневоле коровой вечернее молоко, да и то градусов в нём было маловато для такого закалённого самогоном и бражкой организма как Антонов.
Глава XVI
Случилось так, что как раз в субботу, на которую, как известно, у Аполлона вроде как было назначено свидание с Клавой, требовалось заканчивать на станции отгрузку. Нужно было ехать в Хутор, несмотря на выходной – простой цистерны грозил заводу приличным штрафом. Поскольку у Перепелиного Яечка были какие-то семейные проблемы, на отгрузку поехал Аполлон, разумеется, с Хомой.
Ничего непредвиденного не случилось, всё прошло спокойно и без приключений, если не считать неполадок в насосе. Из-за этих-то неполадок домой они возвращались уже в сумерках. Поскольку Хома жил не на рабочем посёлке, а в Синели, то, дабы не "пилить" ему потом до дому пару километров в темноте на велосипеде, возвращались они с заездом в Синель. Такой вариант предполагался ещё в Хуторе, когда из-за этого чёртова насоса было уже ясно, что отгрузка затянется. А потому Аполлон, которому во время отгрузки, в общем-то, делать было особенно нечего, сходил в магазин и купил бутылку шампанского и торт. Конфеты покупать он не рискнул, подозревая всё-таки, несмотря на уверения Васи, что всегда твёрдые они не потому, что они такие и должны быть, а потому, что не совсем свежие, если не совсем несвежие.
На территории базы, между навесами и складами, где обильно росла трава почти в человеческий рост, Аполлон нарвал каких-то довольно красивых полевых цветов. Вообще, он предпочитал дарить женщинам цветы, которые сам же и нарвал, полагая, что цветы должны быть его, только его, сорваны только им самим. В этом-то и заключается вся прелесть цветов, всё их интимное начало. А купленные цветы это что-то вроде купленной женщины – вроде есть и красота, и запах, но нет того особого чувства единения, которое не купить ни за какие деньги. А потом, разве ромашки уступают по своей красоте, трогательности, а самое главное, невинности тем же розам? А накануне вечером, к тому же, симпатичная миловидная певица пела по телевизору:
"Не дари мне цветов покупных,
Собери мне букет полевых,
Чтобы верила я, чтобы чувствовал ты -
Это наши цветы, только наши цветы".
Она излагала эту просьбу таким чистым, искренним, проникновенным голосом, соответствовавшим её притягательной внешности, что не оставалось никаких сомнений – уж если дарить цветы, то только собранные своими руками… Да с покупными можно запросто и впросак попасть. Аполлон вспомнил, как ещё в родных Штатах, на одной из вечеринок по поводу чьего-то дня рождения, на глазах завял подаренный имениннице час назад чей-то благоухающий свежестью букет. Так что, в истинной свежести можно быть уверенным только тогда, когда сам сорвёшь…
Итак, высадив своего начальника возле его усадьбы, Аполлон проехал ещё немного, уже с включенными фарами, до дома, по описанию бабы Поли, "покрашенного в салатный цвет, с синими оконными наличниками, под красной крышей, с большой берёзой возле калитки".
В одном из окон дома горел свет. Аполлон собрал в охапку все свои атрибуты настоящего джентльмена и вошёл в палисадник. Поскольку руки были заняты, в дверь пришлось стучать ногой. Как водится в таких случаях, через некоторое время послышался скрип внутренней двери, а вслед за ним – строгий грудной женский голос: