– Кто там?
– Это я, – представился джентльмен.
– Кто это я?
– Аполлон. Вам разве баба Поля не говорила?
– Ой, – послышалось за дверью, одновременно как бы испуганно и радостно, звякнул открываемый запор, дверь отворилась, и в освещённом проёме возникла женская фигура.
Так как свет падал из-за спины хозяйки дома, Аполлону не были видны ни лицо, ни передний рельеф фигуры, только тёмный отчётливый контур на светлом фоне. Контур, надо сказать, был весьма и весьма впечатляющ. Нет, это отнюдь не было что-то бесформенно-толстое, это была явно женская фигура, можно даже сказать, подчёркнуто женская, пропорционально сложенная, но при этом очень крупная и крепкая.
– Ой, а я уже думала, что вы не придёте.
– Да вот задержался на работе. Производственная необходимость, как говорится. Вы уж извините.
Аполлон широко улыбнулся и протянул хозяйке букет:
– Это вам.
– Ой, мои любимые васильки и ромашки!
Клава поднесла букет к лицу, понюхала. Она вдохнула всей грудью и сказала:
– Спасибо… Ой, что ж мы стоим-то тут? Проходите.
Она отстранилась, пропуская Аполлона в коридор.
Когда они вошли в комнату, Аполлон смог разглядеть свою новую знакомую – столь разрекламированную племянницу бабы Поли.
Конечно, насчёт красоты писаной – баба Поля немножко подзагнула. Хотя, как сказать. Клава, конечно, не Клаудиа Кардинале какая-нибудь, а просто Клава, но по местным понятиям – очень видная молодка: простое открытое лицо, не лишённое миловидности, небольшой прямой нос, сочный чувственный рот, густые светлые волосы, зачёсанные назад и схваченные там в узелок, здоровый цвет лица с красивым природным румянцем и небольшой россыпью милых очаровательных веснушек. Будто бы сошла с картинки. Про таких так прямо и говорят: не женщина, а картинка, или ещё – кровь с молоком. А что до форм – ни в сказке сказать, ни пером описать! Одни крутые бёдра чего стоят – ни одна гитара не сравнится!
Аполлон, правда, был не очень охоч до крупных женщин – он предпочитал миниатюрных, которых без зазрения совести можно было называть всякими ласковыми именами, "белочка", например, или "киска". В случае же с Клавой такие варианты не проходили, звучали бы явно фальшиво. А женщины, ведь, такие существа… Ой как тонко чувствуют фальшь! А, хоть даже и нежно-нежно произнесенное, "бегемотик ты мой маленький" или "коровка моя ласковая" как-то не звучит.
Но, тем не менее, уже неделю не сближавшийся с женщинами, Аполлон остался весьма доволен результатами внешнего осмотра источника своего эротического вдохновения. Даже, пожалуй, именно такая – крупная, ладно скроенная женщина, которая, без сомнения, и в горящую конюшню войдёт, и на скаку остановит выскочившего оттуда жеребца, соответствовала его настроению на данный момент. Ему и в самом деле хотелось чего-то большого, светлого и простого. Чтобы не насиловать мозги какими-нибудь заумными вывертами, а просто отдыхать душой и телом, расслабиться от всех последних забот накануне выходного дня. К тому же большая, крепко сбитая Клава душещипательно контрастировала с миниатюрной, хрупкой Машей, а контрасты, как известно, – весьма притягательная сила.
– Проходите, я сейчас, – сказала Клава, и, ещё раз приложившись к букету носиком, вышла с ним из гостиной.
Аполлон огляделся. Посреди просторной комнаты стоял круглый стол, покрытый белой скатертью, со стульями с мягкими сидениями вокруг него. У стены – диван, напротив дивана, в углу – тумбочка с телевизором, на котором стоял проигрыватель, у другой стены – трёхстворчатый платяной шкаф с зеркалом.
Он поставил на стол шампанское и торт и скромненько сел на диван.
Вошла Клава с хрустальной вазой с Аполлоновыми цветами. Поставила вазу на стол, с любовью расправила букет.
Она снова вышла, а через минуту возвратилась с двумя большими тарелками в руках с какой-то аппетитно пахнущей снедью.
– А я ждала-ждала… Ну, думаю, уже не придёт. Вот и прибрала всё… – объясняла Клава, внося с кухни и расставляя на столе всё новые и новые тарелки. Нос Аполлона уже давно не работал с такой приятной нагрузкой. Давненько уже не работало и кое-что другое в его молодом тренированном организме, для которого неделя воздержания – это всё равно, что год для пенсионера. И теперь, получая с помощью зрения соблазнительную информацию в виде аппетитно отставленного и туго обтянутого юбкой роскошного зада, это "кое-что" просыпалось и взбудораживалось всё больше и больше с каждым реверансом Клавиных бёдер вокруг стола. Причём особое очарование заключалось в том, что все эти реверансы были не жеманными, манерными, вульгарными, специально отработанными движениями профессиональной соблазнительницы, а естественными, без всяких уловок, без всяких фальшивых потуг, что, собственно, и представляло собой первое приближение обнажения и обострения всех чувств.