– Что это? – недоумённо спросила она, приоткрывая глаза от такого дуплета.
Опасаясь, что момент может быть упущен, многонациональный султан торопливым движением широко раздвинул её промежность и уже коснулся изнывающей головкой члена лепестков бутона, собираясь сделать решающий толчок. Самая маковка уже красиво вписалась во влажный розовый овал, но тут Шехерезада вдруг испуганно вздрогнула, встрепенулась и издала возмущённый крик:
– Ты что выдумываешь?! Что я тебе, собака?!
От мощнейшего толчка стоявшего у пизды Шехерезады на шухере зада незадачливый калиф, подлетев на полметра, сделал в воздухе пол-оборота вокруг своей оси и шлёпнулся своим голым задом прямо в торт, раскидывая во все стороны чашки, ложечки и блюдца. Стул опрокинулся на спинку, взметнулись вверх волосатые ноги, и слышно было, как падишах треснулся головой о нижнюю, деревянную, часть серванта. Створки верхней, стеклянной, части распахнулись от мощного удара, и на голову и плечи оглушённому хану с грохотом и звоном посыпались блюда, тарелки, блюдца, чашки и бокалы. Прикрыв голову руками и уже смутно соображая, что происходит, обалдевший паша почувствовал, как в довершение ко всему что-то тяжёлое и твёрдое стукнуло его по пальцам и по темечку, скатилось на грудь, и на тело обильно потекло благовоние с резким запахом "Тройного одеколона". В уплывающем сознании эмира назойливо пульсировало каким-то козлом отпущения:: "Чёртов запах! Чёртова вонь!"
Откуда ему было знать, что запах этот – совсем не чёрта, и не дьявола, а обыкновенных свиней, аромат самой обыкновенной свинофермы, который пропитал бедную Клаву насквозь? И не виной Клавы было то, что она любила до самозабвения свою работу и своих поросят, и носилась с ними, как с малыми детьми, а, как оказалось, бедой.
Нет смысла описывать то, как насмерть перепуганная Клава ахала над Аполлоном и приводила его в чувство, как, оправдываясь, объясняла, что сзади ебут только кобели сук, как потом они вдвоём очищали его задницу от торта, как в груде черепков выискивали непобитые остатки сервиза… Всё это читатель может легко дорисовать своим собственным воображением. Остаётся только добавить, что "вязки" в тот вечер так и не получилось. Да и о какой "вязке" могла идти речь, когда у несостоявшегося раджи на темечке вскочила огромная шишка, средний палец на левой руке выгнулся в противоположную положенной сторону, а сам он весь оказался выкупанным в двухстах граммах первосортного "Тройного одеколона"? А в иных ситуациях такие дозы самой лучшей, даже хвалёной французской, парфюмерии, кажутся не утончённым ароматом, а вонью почище свинарниковской.
Глава XVIII
В воскресенье рано утром, когда ещё не выгоняли на пастбище коров, побитый как собака, разбитый как шведы под Полтавой и благоухающий как само июньское утро Аполлон загнал в заводские ворота свой спиртовоз и отправился домой зализывать полученные так нежданно-негаданно душевные и физические раны.
Проснулся он уже после полудня слегка посвежевший и по-прежнему благоухающий "Тройным". Нестерпимо болел палец на левой руке, который Клава, вроде бы, поставила на место и забинтовала, смазав на всякий случай зелёнкой.
"Схожу к Бобрихе, – решил Аполлон, – пусть посмотрит".
Бобриха ощупала толстый и зелёный палец, который больше был похож на огурец, чем на конечность передней конечности, со всех сторон, потом покрутила его во все стороны, отчего бедный Аполлон чуть не потерял сознание, пожевала и изрекла:
– Зря вы его зелёнкой намазали – не видно натурального цвета, что затрудняет постановку диагноза… Похоже, перелом средней фаланги. Завтра поедете в Сенск, в больницу, сделаете рентген. Я дам направление… И где это вас угораздило? – спросила она, приложив к "огурцу" валявшуюся на подоконнике половинку деревянной бельевой прищепки и накладывая бинт.
– Угораздило… – уклончиво протянул Аполлон.
Пока она писала направление, Аполлон размышлял о том, что, оказывается, не зря он вчера ночью кушал яичную скорлупу в торте.
– А чего это вы, молодой человек, так наодеколонились? Никак завлечь меня хотите? – неожиданно, как бы кокетливо улыбнулась Бобриха, протягивая пациенту направление.
– А что? Вы ещё хоть куда, – через силу улыбнулся Аполлон жующей фельдшерице, а сам подумал: "Ещё тебя только, старая перечница, не хватало мне для полного счастья".
Когда Аполлон подходил к соей кадепе, заметил, что от проходной ему навстречу направляется какая-то дама, явно по подсказке стоявшего на крыльце Атавизьмы.