ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Грегори Даймонд, принятый на следующий же день у султана, получил известие о том, что может быть допущен к проповедникам и имеет право с ними поговорить, но вопрос об их помиловании оставался закрытым, что крайне огорчило Даймонда, ведь он знал, что до истечения данного капитаном Лигеттом срока остаётся всего один единственный день. —Я понимаю, - говорил правитель, - что вы будете настаивать на получении скорого ответа. И несмотря на ваше милосердие, проявленное по отношению к моему Сулейману, пока что особого доверия к вашей миссии нет, соотвественно, мы должны убедиться в ваших истинных намерениях. Если они будут бескорыстными и безвредными для нашего государства, то мы непременно исполним ваше требование. А пока мой слуга вас проводит до острога, после чего вас будет ждать один из моих советников; у него есть несколько вопросов к вам. Надеюсь, вы не будете возражать? — Praecipuum est, gubernator, ut mane possim expectationes mei ductus iustificare, nam ipsi intellegitis quid periculi sit si etiam unus dies tardetur. — Несомненно, мы сделаем всё возможное, чтобы проблема была решена до завтрашнего дня, но повторюсь, мы должны удостовериться в том, что ваша миссия направлена именно на прекращение огня. А теперь, - он повернулся к слуге, стоявшему возле него, - проводите его вниз, к подвалу. Острог дворца султана представлял собой холодное каменное помещение, с низким потолком и маленькими зарешёченными комнатками. В одной из них, на которую и указал шедший впереди Грегори слуга, и сидел проповедник, преподобный Иэн Годуэр: весь исхудалый, бледный лицом, с посиневшими губами и сединой на волосах, он едва заметил, что рядом с арабом стоит «свой». В соседних камерах сидели и другие его последователи, которых с ужасом разглядывал Даймонд. Когда слуга отошёл в сторону, дабы не мешать его разговору, Грегори приблизился к камере Годуэра и, сложив руки, стал читать молитву за его душу. Услышав шёпот, Иэн поднял на него свой мертвенный, безжизненный взгляд; его брови чуть дрогнули, а глаза наполнились испугом. — Кто есть ты? – еле слышно промолвил он. Язык его едва шевелился, отчего он с тяжестью проговаривал слова, - Клянусь всеми святыми угодниками, что ты, отрок, из наших. — Всё так, отче, - смиренно отвечал Грегори, с жалостью глядя на его худобу и немощность, свойственную старикам, хотя Годуэр был далеко не в преклонных летах, - Я – такой же раб Божий, как и ты, как и все твои ученики, что здесь томятся во мраке. — О, юный святитель! – воскликнул дрожащим голосом Иэн, - Зачем ты прибыл сюда? Кто тебя сюда прислал? Хотя знаю, не говори. Он вдруг прервался, издав громкий сухой кашель. Грегори, протянув ему свою руку, дотронулся до его креста, висевшего на его обнаженной груди. — Я – миссионер, отче. И моя цель – спасти вас, доставить живыми до британского судна, что ждёт меня у берегов порта Массау. Меня послал Господь, чтобы очистить сей мир от распрей и междоусобиц. Да будет мир! Годуэр попытался засмеяться, но вместо того на лице появилось лишь подобие улыбки. Однако он нашёл в себе силы подняться с пола и, подняв указательный палец, сказать: — Я знал, что когда-нибудь, пророк Иисус пошлёт мне спасение. Но не знал я, что случится сие лишь спустя год нашего заточения здесь. Но вскоре он утих, и тон его понизился, а в речи его потерялась искра надежды, на которую так уповал Даймонд, его слушавший. — Однако, отрок, скажу тебе так: всё то, ради чего ты сюда прибыл, не может спасти мою душу. Погляди на меня! Я потерял рассудок здесь, как и братья мои верные. Погляди на них! Ты – всего лишь посланник Божий на земле, как и мы, и потому тебе не дано вершить жизнями каждого из нас. Вразуми, отрок! Смерть нейдёт! Я обречён, они обречены - мы обречены! — Стало быть, вы не веруете более в спасение мира? – опечалено спросил Грегори. — Как видишь, чем обернулась наша вера в спасение. Если бы Бог был бы для всех един, в таком случае, быть может, мир бы очистился от всего убийственного. Но Бог у всех разный. Так сказали нам те, кто отдали нас в руки местного правителя. Годуэр, отойдя по-дальше от Грегори, присел возле стены и, приложив руку к кресту, обратил свой взор к небу. — Прощай же, отрок. Не жертвуй собой ради нашего искупления. Это не остановит смерть. Даже если мы будем отпущены на свет Божий, даже если это произойдёт, мы не продержимся долго. Прощай! — Нет, отче, - тревожно качал головой Грегори, - Вы не можете здесь отдать душу Всевышнему, ибо начнётся война непримиримая. Придёт разорение и гибель. Неужели вы не можете воспрять духом и покинуть со мной эту обитель? Иэн вновь издал кашель, и казалось, что он стал ещё более обесиленным. Он больше не мог продолжать беседу и погрузился в себя. — Знайте, что пока я не возвращу вас на землю христианскую, я не покину стены дворца. Меня ждут. К утру я должен прийти с вестью, - всё настаивал Даймонд. Больше ответа со стороны Годуэра не последовало, и Даймонд, помолившись за спасение души его и души его соратников, направился вверх по лестнице, ведущей к тронному залу султана. «Неужели миссия моя обречена на провал? Я должен настаивать на их помиловании. Я буду просить правителя о милости. Ибо он должен осознавать, что единственный выход из сложившегося кризиса указан мной. Он по-прежнему не доверяется мне. Это вызывает подозрения, весьма серьёзные и пугающие. Если же последует отказ, я готов отдать и свою жизнь здесь, наряду с преподобным отцом Годуэром и его братьями. Так будет лучше, нежели я попаду в опалу и стану изгоем». Дойдя до дверей, ведущих к залу, Грегори вдруг послышались шаги. Когда он обернулся, то увидел, что навстречу ему неспешно идёт дочь правителя. Даймонду вновь стало неловко при виде её, но он всё же сумел совладать с собой: «Как Христов последователь и вероучитель, я не могу любить магометанку. Сие недопустимо как законом Божьим, так и нынешним политическим диктатом. И всё же стоит признать, что она прекрасна собой и, вероятно, чиста душой своей младой». Пока он всё думал об этом, Зейнур успела заметить его и резко приостановилась, замерев на месте, но продолжая пристально глядеть на Грегори. Даймонд, стараясь не поддаваться чувству, которое против воли пробуждалось в его душе, стал приглядываться вдаль, но глаза его всё же встретились несколько раз с очаровательными глазами девицы. Она же ничего не смела произнести ему, опасаясь его. Кто он? Откуда прибыл и зачем? Не желает ли он что-либо сотворить с её отцом, достопочтенным Рашидом аль Абдуллахом? Кем он послан в этот город? — Ignosce, - нарушил длительное молчание Грегори, надеясь, что она поймёт его, - sed videtur te alicubi festinare? Зейнур удивлённо посмотрела на него ещё раз, после чего потупила взгляд вниз и, поправив свои длинные тёмные локоны, прошла мимо, не взглянув более в его сторону. Грегори в смущении пожал плечами. «Или не поняла меня вовсе, либо не хотела заводить со мной беседу» - растолковал так он её поведение, и затем вошёл в зал к султану, чтобы обсудить с ним насущную проблему. Ему, впрочем как молчаливой его собеседнице, было невдомёк, что за ними следили. И тому, кто оказался невольным свидетелем этой встречи, было явно неприятно увиденное. «Так вот каков этот миссионер!» - пронеслась у него мысль в голове, с которой он и побрёл дальше, задумывая план мести. Итак, кто же был этот посторонний? Впрочем, с ним мы уже знакомы. Человек сей является главным приближенным султана Рашида, его правой рукой по европейской политике, можно сказать. Но помимо прочего, он считал себя и главным претендентом на сердце юной дочери султана, и имя ему – Жак Ле Бом. Так вышло, что когда встр