чтобы очистить сей мир от распрей и междоусобиц. Да будет мир! Годуэр попытался засмеяться, но вместо того на лице появилось лишь подобие улыбки. Однако он нашёл в себе силы подняться с пола и, подняв указательный палец, сказать: — Я знал, что когда-нибудь, пророк Иисус пошлёт мне спасение. Но не знал я, что случится сие лишь спустя год нашего заточения здесь. Но вскоре он утих, и тон его понизился, а в речи его потерялась искра надежды, на которую так уповал Даймонд, его слушавший. — Однако, отрок, скажу тебе так: всё то, ради чего ты сюда прибыл, не может спасти мою душу. Погляди на меня! Я потерял рассудок здесь, как и братья мои верные. Погляди на них! Ты – всего лишь посланник Божий на земле, как и мы, и потому тебе не дано вершить жизнями каждого из нас. Вразуми, отрок! Смерть нейдёт! Я обречён, они обречены - мы обречены! — Стало быть, вы не веруете более в спасение мира? – опечалено спросил Грегори. — Как видишь, чем обернулась наша вера в спасение. Если бы Бог был бы для всех един, в таком случае, быть может, мир бы очистился от всего убийственного. Но Бог у всех разный. Так сказали нам те, кто отдали нас в руки местного правителя. Годуэр, отойдя по-дальше от Грегори, присел возле стены и, приложив руку к кресту, обратил свой взор к небу. — Прощай же, отрок. Не жертвуй собой ради нашего искупления. Это не остановит смерть. Даже если мы будем отпущены на свет Божий, даже если это произойдёт, мы не продержимся долго. Прощай! — Нет, отче, - тревожно качал головой Грегори, - Вы не можете здесь отдать душу Всевышнему, ибо начнётся война непримиримая. Придёт разорение и гибель. Неужели вы не можете воспрять духом и покинуть со мной эту обитель? Иэн вновь издал кашель, и казалось, что он стал ещё более обесиленным. Он больше не мог продолжать беседу и погрузился в себя. — Знайте, что пока я не возвращу вас на землю христианскую, я не покину стены дворца. Меня ждут. К утру я должен прийти с вестью, - всё настаивал Даймонд. Больше ответа со стороны Годуэра не последовало, и Даймонд, помолившись за спасение души его и души его соратников, направился вверх по лестнице, ведущей к тронному залу султана. «Неужели миссия моя обречена на провал? Я должен настаивать на их помиловании. Я буду просить правителя о милости. Ибо он должен осознавать, что единственный выход из сложившегося кризиса указан мной. Он по-прежнему не доверяется мне. Это вызывает подозрения, весьма серьёзные и пугающие. Если же последует отказ, я готов отдать и свою жизнь здесь, наряду с преподобным отцом Годуэром и его братьями. Так будет лучше, нежели я попаду в опалу и стану изгоем». Дойдя до дверей, ведущих к залу, Грегори вдруг послышались шаги. Когда он обернулся, то увидел, что навстречу ему неспешно идёт дочь правителя. Даймонду вновь стало неловко при виде её, но он всё же сумел совладать с собой: «Как Христов последователь и вероучитель, я не могу любить магометанку. Сие недопустимо как законом Божьим, так и нынешним политическим диктатом. И всё же стоит признать, что она прекрасна собой и, вероятно, чиста душой своей младой». Пока он всё думал об этом, Зейнур успела заметить его и резко приостановилась, замерев на месте, но продолжая пристально глядеть на Грегори. Даймонд, стараясь не поддаваться чувству, которое против воли пробуждалось в его душе, стал приглядываться вдаль, но глаза его всё же встретились несколько раз с очаровательными глазами девицы. Она же ничего не смела произнести ему, опасаясь его. Кто он? Откуда прибыл и зачем? Не желает ли он что-либо сотворить с её отцом, достопочтенным Рашидом аль Абдуллахом? Кем он послан в этот город? — Ignosce, - нарушил длительное молчание Грегори, надеясь, что она поймёт его, - sed videtur te alicubi festinare? Зейнур удивлённо посмотрела на него ещё раз, после чего потупила взгляд вниз и, поправив свои длинные тёмные локоны, прошла мимо, не взглянув более в его сторону. Грегори в смущении пожал плечами. «Или не поняла меня вовсе, либо не хотела заводить со мной беседу» - растолковал так он её поведение, и затем вошёл в зал к султану, чтобы обсудить с ним насущную проблему. Ему, впрочем как молчаливой его собеседнице, было невдомёк, что за ними следили. И тому, кто оказался невольным свидетелем этой встречи, было явно неприятно увиденное. «Так вот каков этот миссионер!» - пронеслась у него мысль в голове, с которой он и побрёл дальше, задумывая план мести. Итак, кто же был этот посторонний? Впрочем, с ним мы уже знакомы. Человек сей является главным приближенным султана Рашида, его правой рукой по европейской политике, можно сказать. Но помимо прочего, он считал себя и главным претендентом на сердце юной дочери султана, и имя ему – Жак Ле Бом. Так вышло, что когда встретились у входа в тронный зал Зейнур и Грегори, Жак, решил пройтись по дворцу, дабы обдумать свою стратегию, которая заключалась в необходимости встретиться с миссионером. Когда же он застал Зейнур, молчаливо стоявшую напротив Грегори, его охватили гнев, возмущение и ревность. Он стал жалеть о том, что не прибегнул к крайним мерам изначально. И если поначалу Жак вздумал посредством переговоров перетянуть Даймонда на свою сторону и завербовать, то теперь он стал ему ненавистен. «Решил, верно, попросить руки у ней? - негодовал он, направляясь к своему кабинету, расположенному по правую сторону от покоев султановой дочери, - проклятый британец! Я уничтожу его! Он – ненужный элемент, от которого следует избавить правителя, и я этим займусь! Планы меняются, увы!» И потому заместо того, чтобы направиться к нему и обсудить с ним цели его миссии, он, бросив на Грегори испепеляющий взгляд, прошёл мимо него, заставив Даймонда простоять ещё несколько минут в недоумении. «Что же это может означать?» Грегори поспешил было вслед за ним, но в коридоре Жака уже не было. «Всё это совершенно странно, однако» - рассудил Даймонд и, не решившись нагнать Жака, направился к султану, чтобы доложить ему о произедшем казусе. — Вероятно, мой советник был не в духе, - решил правитель, выслушав внимательно Грегори, - Что ж, я уговорю его. Можете пока вернуться к себе. Сожалею, что так произошло. Даймонд сказал, что готов ждать встречи с советником, но напомнил ему об истечении срока к следующему утру. В миссионерском доме, расположенном напротив дворца, Грегори погрузился в глубокие размышления. «Странный, непредвиденный инцидент. Что заставило его отказаться от разговора со мной? Какие обстоятельства? Что бы это не значило, а я волен настаивать на освобождении преподобного отца. Иначе всё, что было мной задумано – совершенно бессмысленная трата времени и духовных ресурсов». Он утомлённо обвёл глазами книжную полку, на которой лежала Вульгата, достал и, усевшись за стол, принялся молитвами обращаться к Богу, чтобы тот помог ему в делах праведных.