ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Неохотно и лениво наблюдая за городской суетой: расшумевшимися на центральной площади торговцами, проходившими вдоль улицы купеческими караванами с верблюдами, веселившими и развлекавшими толпу прохожих факирами, - Зейнур в безмолвии сидела у окна, от скуки расправляя свои длинные волосы. Когда ей вскоре приспичило смотреть на эту серую, однообразную городскую суету, ничуть её не привлекавшую, она грустно встала и, беспокойно пройдясь по комнате, остановилась возле приоткрытой слегка двери, ведущей к тронному залу, где в то время находился её отец, занимаясь государственными делами (он шумно беседовал с одним чиновником, собирателем налогов). Вся окружавшая Зейнур обстановка ужасно тяготила её. Она не желала никуда выходить из своей спальни; на сердце лежал словно тяжёлый камень, давивший на неё изнутри и мешавший думать о чём-нибудь весёлом и беззаботном. Случайная встреча её с Грегори Даймондом несомненно взбудоражила её воображение. Зейнур по-прежнему боялась его; она боялась, что теперь этот молодой человек, прибывший невесть откуда и неизвестно зачем, настигнет её в порывах своей любви, которую, правда, он стремился всеми силами подавить по известным нам причинам. «Странно, - думала она в волнении, - Мне думалось, что быть привлекательной внешности – значит быть счастливой. А, выходит, что совершенно наоборот: чувствуешь себя несчастной, ибо все устремляют на тебя свои любопытные взоры и со всеми нужно находить общий язык. А ведь проблема-то как раз в том, что любить всех, кому ты нравишься, невозможно». И поэтому она стремилась предать забвению воспоминания о Грегори и его взгляде, поразившем её тогда. Затем она, не слушая больше разговоров отца, обессилено, словно почувствовав себя нездоровой, упала на кровать. Зейнур на некоторое время сомкнула глаза, желая заснуть и тем самым согнать с себя нависшую над головой серую тучу. Однако это не помогло ей, она всё сильнее стала думать о своей жизни. «К тому же, - говорила она в подтверждение своим предыдущим мыслям, - у меня уж есть свой избранник, с которым я готова разделить свою судьбу, если только Всевышний позволит мне. Да, он тоже иноверец, и потому мой отец наверняка сочтёт моё решение глупым и противоестественным, но в нём лишь я вижу своё спасение, свою будущность. Мой милый, очаровательный Жак. Его только я готова слушать с упоением, смотреть на него с трепетом, до гроба!» В эту самую минуту она прекратила свои размышления, ибо за дверью отчётливо послышались разговоры. Она тут же вскочила с постели и, подбежав к двери, принялась прислушиваться к беседе, завязавшийся между Ле Бомом, только пришедшем, чтобы навестить Зейнур, и слугой. — Всё так, мой господин, она здесь, у себя. — Хорошо. Скажи ей, что я хочу её видеть, - отвечал Жак. И только он это произнёс, как дверь отворилась, и перед ним предстала сама Зейнур. Жак сначала удивлённо, даже несколько укоризненно посмотрел на неё, а затем принял спокойный вид. — Ох, Жак, - отчаянно произнесла Зейнур, - Только я было о тебе подумала, как ты уже стоишь перед моими покоями. Но не совпадение ли? Жак молча обернулся к слуге, и тот, поклонившись, удалился в тронный зал. — Признаться, я тоже рад видеть тебя, Зейна, - улыбнулся Жак, - Хотел было осведомиться о твоём здоровье? — Ох, лучше не спрашивай! – проговорила Зейнур, впуская Жака в спальню и захлопнув дверью. — Хочешь сказать, ты больна? – Жак расстегнул свой камзол и перевёл свой взгляд на Зейнур. — Нет, я не больна, Жак, - равнодушно ответила она, - Я просто устала. Всё как-то тяжко на душе. Ничего более не радует меня. Не вижу я ни лучика света! А это столь ужасно, что жить становится тошно! Она громко вздохнула и приняла такое выражение лица, словно была готова залиться слезами. Он с совершенной серьёзностью глядел ей в глаза, вспоминая Грегори. «Я с ним разберусь. Без помощи правителя. Этот жалкий миссионер познает в скором времени муки смерти». Зейнур же, испугавшись его взгляда, отошла чуть в сторону. — Жак! Ты не рад мне? На лице его отобразилась лёгкая ухмылка. — Зейна, скажи мне, - он вдруг стал приближаться к ней, что ещё более её встревожило, - Любишь ли ты своего отца? Зейнур изумлённо уставилась на него, не понимая, для чего он это сказал. — Как же я могу не любить человека, который приходится мне родным отцом? Я дорожу им больше, чем собой, если хочешь знать, и готова на все ради его благополучия, - в какой то мере в её тоне зазвучала обида, - Я понимаю, что он не может проявлять заботу ко мне в полной мере, ведь на его плечах лежит ответственность за судьбу всей страны. — Хорошо, - снова улыбнулся Жак, но более дружелюбно, - А любишь ли ты меня? Как и ожидал он, вопрос этот поставил Зейнур в тупик и исступление. Она повернулась спиной к Жаку, отошла к окну и стала смотреть вниз. «Что же он делает? Он испытывает меня! Мои чувства! О, мой Аллах, как жестоко! Что ему ответить? Если я скажу, что не знаю, поверит ли он мне? Конечно, нет! И этим я лишь разозлю его и, быть может, порву с ним навечно. А если… если я признаюсь вот так, в лицо. Ему, конечно, будет отрадно это слышать из моих уст. Но хватит ли моих душевных сил? Посильно ли будет мне это сделать? Ох, как мне плохо!» Она схватила себя за голову и поникла. Видя её растерянность и измотанность, Жак подошёл к ней и нежно произнёс: — Зато я знаю, Зейна. Знаю, что ты любишь меня, ибо если бы это было не так, ты бы не стала предаваться волнению. И если ты не будешь против, то я…» И на этих словах он прикоснулся губами к её мягкой горячей щеке. Она настороженно обернулась к нему. — Жак! – воскликнула она, - Не стоит более! Я… я верю тебе! Жак немного отошёл, дал ей собраться с мыслями и добавил: — Однако я хочу, чтобы ты не сомневалась. Тебе ведь известно, что всё то, что я делаю, я делаю ради тебя. — Ты так часто уезжаешь, Жак, - горестно произнесла Зейнур, - что я теряю все надежды. Надежды на наше счастье! Если бы ты мог… — Я не могу, Зейна, - не дал ей договорить Жак, - В том то и вся соль, что я не могу. Не в силах просто ничего изменить. Как говорится, les affaires de’l État exigent des sacrifices! . Так что мне, пожалуй, пора. Много дел накопилось за это время. Ну, не стоит отчаиваться, Зейна! Я всегда рад к тебе зайти и побеседовать с тобой наедине. Зейнур подошла к Жаку и, чувствуя слабость в теле своём, обвила его шею руками. — Приходи, мой друг. С тобой я чувствую новый прилив сил, я обретаю счастье и покой, чего мне от жизни и нужно. От слов этих ей показалось легче, как-то свободнее и непринуждённее. — До скорого! И Жак, неохотно высвободившись из объятий Зейнур, направился к выходу. Разговор с дочерью султана сильно отвлёк его от мыслей про Даймонда и угрозу войны. Но по мере отдаления от комнаты Зейнур, Жак стал возвращаться к своему плану. «Нужно непременно действовать. Пока этот посланник не встал между мной и Зейной. И единственный выход – убить! Убить и только убить! Чтобы духа его на этом свете не было! Что ж, пора! Султан ждёт моего ответа, и я дам его сейчас же». Как раз навстречу ему шёл слуга. Завидев Жака, он приостановился и с облегчением сказал: — А я уже и шёл к вам, господин. Хотел доложить, что правитель ждёт вас сию минуту. Ничего не ответив ему, Ле Бом быстрым шагом направился к тронному залу, где сидел султан, ожидая его появления.