ГЛАВА ВТОРАЯ
Рассвет… тёплый атлантический бриз и отдалённые крики чаек. Окружённое бескрайними океанскими просторами судно «Миссионер» одиноко проплывало вдоль Бискайского залива, огибая скалистые возвышения Пиренейского полуострова. Хотя никаких препятствий на своём пути корабль ещё не встречал, перемещался он неторопливо и неспешно, раскачиваясь на несущихся навстречу ему волнах. Всё потому, что этот огромный великан вёз груз из пятидесяти живых душ с запасом провианта на целых три года; это было не жалкое торговое судёнышко, которые частенько встречаются в этих краях, а самый что ни на есть настоящий, лучший представитель военных парусных фрегатов. Истинный морской лев, которому подвластны все известные человечеству моря и океаны. Ему не страшны ни яростно бушующие волны в грозный шторм, ни снизошедший с небес ливень (кара Божья за все грехи людские), ни даже налетевшая из тумана пиратская флотилия. Прекрасно зная о своей участи, фрегат «Миссионер» не спешил однако достигнуть берегов Красного Моря, ибо предстояло преодолеть ещё две тысячи морских миль. Когда солнце наконец достигло зенита и осветило своими яркими лучами воды Атлантики, капитан Лигетт, руководивший всем этим предприятием, сложил подзорную трубу и, убедившись в безобидности нынешнего состояния погоды, с воодушевлением принялся расхаживать по палубе, оглядываясь по сторонам и прищуривая правый глаз от яркого дневного света. Как уже было сказано, Джозеф Лигетт возглавлял экспедицию, и потому на нём лежала ответственность не только за все пятьдесят душ, что пребывали на корабле, но и за успешное проведение карательного похода, предпринятого британским правительством и его величеством, королём Георгом. Задачи, поставленные перед ним вышестоящим руководством, несомненно отложили на характере капитана неизгладимый след: уже с виду было понятно, что этот низкорослый человек с впалыми зоркими глазами, высоким лбом и бульдожьей челюстью – истинное воплощение дьявола на земле. Причём признавали это не только заклятые его враги, каковых было немало, но и товарищи по плаванию; моряки, которые в лицо никогда не осмелились бы ему заявить об этом, иначе бы просто лишились достойного существования и были бы обречены на вечные страдания. Неудивительно, что там, где у командования находился капитан Лигетт, все ходили по струнам, и ни разу от него не было никаких пререканий. Любое ослушание он не просто не выносил, но и пресекал всеми возможными методами, от угроз сбросить за борт до прямого расстрела. А если добавить к этому и его прихрамывание на правую ногу, отчего ему приходилось ходить с костылём в руках, то невольно вырисовывается достаточно полный профиль, позволяющий судить о нём как о прошедшем через многие испытания в жизни вояке и в совершенстве знающего военно-морское ремесло. Именно военно-морское, ибо по признанию самого Лигетта, служба на каком-нибудь английском торговом судне его отягощала и раздражала до невозможности. Всё это казалось ему уделом людей, не сведущих ничего в масштабных государственных делах и политической стратегии. — Заниматься мелкими сделками с иностранными купцами – значит продать свою жизнь за бесценок и посвятить её обывательщине! – неоднократно утверждал он. Теперь же его мечта сбылась: ему была доверена должность капитана целого фрегата, которому, правда, суждено затеряться в далёких морях Африки.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Состав экипажа «Миссионера» был самым разнообразным из всех когда-либо существовавших: присутствовали здесь как молодые неопытные юнги, едва прошедшие обучение и обладавшие незначительными познаниями в морском деле, так и закоренелые, прирождённые мореплаватели, не раз участвовавшие в подобных экспедициях. И всё же поскольку судно это было исключительно миссионерским и направлялось с целью учинить «суд праведный над грешниками и иноверцами», большинство участников этого долгого и затяжного путешествия были глубоко верующими людьми, готовые стоять за дело миссии. Ни у кого, даже у самых неискушённых малых, не было и капли сомнений в праведности предстоящего. Впрочем, обсуждение сути морского похода было чрезвычайной редкостью в кругах служащих фрегата «Миссионера». Быть может, у кого-то и были свои соображения на счёт того, каким образом будет проходить операция и является ли она полностью оправданной, но никто не горел желанием выносить это на всеобщую дискуссию, дабы не превратить «Миссионера» в оплот сплетен и слухов, которые, по их искреннему верованию, только накликают беду, которая поставит под угрозу все планы команды и, что самое важное, непременно погубит их чистые души. Не прошло и двух месяцев с плавания, но ни у кого не возникло желания скорее завершить дело и вернуться на Родину: несмотря на все невзгоды, настроение в целом оставалось непоколебимо бодрым и приподнятым. Вечера в каютах проходили весело и с шумом, характерными для суши: игра в карты и шахматы, распевание старинных средневековых баллад, вдохновлявших моряков на совершение подвигов во имя долга и чести; сюда же, в обширный круг развлечений, входили и всякие морские байки, которые частенько рассказывали старики юным любителям приключений, и танцы, и музыка, и многое-многое другое. Так что в целом, времяпровождение на судне отличалось особой оживлённостью и безмятежностью. И лишь один из всех участников похода был как будто отдалён от всего происходящего вокруг. Вся эта суета и шум казались непонятными, странными для его сознания, чуждыми его пониманию окружающей реальности. Он был одинок и тих, явно выбиваясь из общей массы, оттого все считали его нелюдимым и не особо его любили. Единственным, кто этого не замечал, или хотя был делал вид, что не замечает, был капитан Лигетт. Хотя ему и положено этого не замечать, ибо его волновали совершенно иные вопросы, никак не личного характера. Так вот, речь идёт о Грегори Даймонде, простом скромном священнике из северной Англии, уже долгие годы служащем на флоте и потому успевшем привыкнуть к этой буйной атмосфере. Внешне это был чрезвычайно худой, высокий ростом молодой юноша, лет двадцати от роду, с не совсем крепким телосложением (в отличии от других своих товарищей), но и не дохлый. Его отличительной особенностью были светло-голубые глаза, гармонично сочетающиеся с морской стихией. Взгляд его был проницательным, с глубоким смыслом, и эта черта привлекла в своё время капитана Лигетта, когда тот набирал экипаж для плавания. Свои дни на корабле, как уже нам стало ясно, он проводил не в мирских заботах и весельях, а наедине с собой и ангелом-хранителем, который каждый день позволял ему обращаться к Всевышнему за помощью. Он редко выходил из своей маленькой тесной каюты, только при крайней необходимости подышать свежим морским воздухом либо исполнить очередной приказ Лигетта. Основной его задачей было, как у всех «рабов Божьих», наставление команды поучениями из Библии и благословление членов экспедиции перед грядущими испытаниями. Он не желал признавать отдых и в том случае, если этого не делал, а просто общался с Господом. — Quies est otiositas, otiositas autem est peccatum grave, - рассуждал он каждый раз в ответ, когда его пытались упрекнуть в том, что он ничем дельным не занимается по службе. О его происхождении практически ничего никому не было известно; по крайней мере, в среде миссионеров. Кем были его родители, где они жили, чем занимались, где учился их сын и получил духовное образование – всё это было окутано сплошным туманом тайны. Это ещё более отдаляло его от остальных соратников, которые видели в нём «не своего, а случайно оказавшегося здесь по воле обстоятельств». И единственным другом его, скажем так, спутником жизни, был ценнейший экземпляр Вульгаты с переводом текста Библии на латинский язык, выполненный преподобным Иеронимом Стридонским ещё в пятнадцатом веке. С ним он никогда не разлучался, читал по ночам, заучивая новые латинские фразы, которые он активно применял в своей разговорной практике.