ению правителя и его придворных, вели себя молчаливо, словно чего-то выжидали. Особенно странным было поведение Жака: его бегающие глаза то с чрезмерным подобострастием глядели на повелителя, то встречались со взглядами послов, подавая тем самым друг-другу тайные знаки, предвещавшие переломный момент во всём происходящем. И наступил он в то время, когда послы принялись усаживаться за накрытый стол с великолепными ястиями, предназначенными для особо знатных лиц. — О, мой повелитель, прошу вновь меня простить! – в трапезную вбежал, не помня себя, слуга, - Спешу сообщить вам неприятную весть! Иностранные солдаты окружили наш дворец, вооружившись. Лицо султана исказило негодование; глаза его помутнели от услышанного. В надежде получить объяснение произошедшему, он строгим взглядом оглядел французских послов, но те по-прежнему были бесшумны и нарочито вежливы. — Что ты имеешь в виду?! – вскрикнул он, резко поднявшись с трона, - Что за нелепость?! — Что хотите делайте со мной, но только взгляните сами! – умолённым тоном проговорил слуга. Когда повелитель вышел на балкон своего прелестного дворца, у него чуть было не вскружилась голова: солдаты, сопровождавшие французскую делегацию, и вправду оцепили дворец, перекрыв всем придворным султана выход. «Что это ещё за бунт они тут устроили?» Он было хотел усмирить их, призвав к соблюдению порядка, но те расшумелись ещё больше, не давая правителю возможности что-либо говорить. Они каждый раз сбивали его речь. Поражённые подобным инцидентом горожане с испугом глядели на разбушевавшуюся кучку французских гвардейцев. — Позвольте узнать, что всё то означает? Почему они препятствуют мне говорить! – вознегодовал султан Рашид, обратившись к обступившим его гостям, - Я требую, чтобы вы приказали им прекратить это безумство! Когда они заметили, что султан не в силах ничего предпринять дельного, глава делегации, высокий утончённый француз, начал сухо раскрывать ему суть этой акции: — Видите ли, правитель. Дело в том, что солдаты эти ничего противозаконного не делают, ибо подчиняются воле французского короля. А воля французского короля такова – объявить Нубию с этого дня законным владением Франции. Поэтому я, и мои коллеги, как представители французского правительства, вынуждены призвать вас добровольно снять свои полномочия правителя; в противном случае, вас ждут неприятности. Поймите нас правильно, правитель, мы не желаем вам ничего дурного, и хотим мирного вашего согласия на предъявленные нами требования. Закончив, француз поднял указательный палец, дабы заставить султана ощутить многозначительность слов, произнесённых послом. Оторопевший от подобного хамства и наглости, какие были присущи его собеседнику, султан отстранился от гостей, взмахнув рукой, как бы отрекаясь от них и не желая более иметь с ними дело. — Что ещё за вздор? – вмешался в полемику один из главных и наиболее преданных советников султана, видя его обескураженность и желая заступиться за него, - Мы не смеем принимать ваших условий, которые вы ставите султану! В договоре ничего не было прописано насчёт «воли вашего повелителя». Мы не признаём вашего ультиматума! Отведите сейчас же свою армию, либо мы окажем сопротивление! Султан косым взглядом посмотрел на советника, решив, что помощь ему не понадобилась, и решить вопрос он и сам способен. Он обнадеживающе обернулся к Жаку, который тем временем совершенно спокойно, без угрызений совести, стоял перед ним рядом с делегатами. Но вопреки ожиданиям правителя, в глазах своего излюбленного надворного советника он узрел коварство и измену. И Ле Бом не спешил об этом гласно заявлять: он лишь поддакивал послу, когда тот продолжал говорить, но обращаясь уже к советнику, осмелевшему бросить им вызов: — Боюсь, у вас ничего не получится. Ваша армия согласилась сдаться нам, ибо они признали нашу власть. А о договоре судить не вам. Вы не участвовали в его подписании, так что держите, как говорится, garde ta langue. Итак, повелитель, - обратился он вновь к султану, - всё зависит от вашего решения: либо вы добровольно передадите бразды правления нашему королю, либо мы сделаем это за вас. В эту самую минуту с улицы послышались крики солдат, призывавших к свержению султана. Не видя путей к спасению, султан отвернулся от всех и, стараясь заглушить шум с крыльца, воскликнул: — Что ж, вот вам мой краткий, но откровенный ответ: я, как законный правитель Хартума, избранный по воле своего народа, ни при каких обстоятельствах не передам власть кому бы то ни было, так что учтите это! Тут советник, вдохновлённый смелой речью султана, громко воскликнул: — Вот, всё и решено! Изгнать их из города и лишить всех регалий! А этих негодяев схватить и в темницу за дерзость! В этот самый момент снизу раздался топот и крики, после чего в тронный зал ворвались вооружённые гвардейцы, нацелившись на всех присутствовавших во дворце. Ошарашенные слуги бросились умолять о пощаде, кто-то попытался сбежать. — Предупреждаю вас, султан! – воскликнул посол, - Вы уверены, что это было ваше последнее слово? Султан, конечно, ничего не стал говорить в ответ, побледнев от ужаса настигнувшей его катастрофы. — В таком случае, не теряйте время, - и посол лёгким кивком головы подал сигнал к действию. — Messieurs, attrapez-les! – вслед за ним приказал капитан Де Лоран, и солдаты набросились на правителя и его подданых. Не смея оказывать сопротивления захватившим его дворец гвардейцам, повелитель был незамедлительно схвачен двумя солдатами; он не дал приказа идти на войну с французами, ибо осознавал, что вся его армия оказалась в руках у его врагов, которым искусно удалось выдать себя за надёжных союзников. Правитель, казалось, потерявший силу духовную и физическую, расстерянно наблюдал за тем, как его подвергли аресту, при этом не отводя глаз со своего советника Жака, которым был совершён последний и самый жестокий удар в спину правителя. — Что ж, теперь, думаю, следует сообщить горожанам о падении абсолютисткой феодальной монархии султана, - заявил посол, обращаясь к своим коллегам. — Спешу вас заверить, - вмешался Ле Бом, - что в тюрьме бывшего султана есть невольники, английские проповедники. Что с ними изволите делать? Посол призадумался на время. — Вот как. Что ж, тогда я велю месье Де Лорану послать туда часть солдат. Ну, а мы же пока займёмся тем, что оповестим всех. Обрадованный Жак направился к Де Лорану и тихо шепнул ему: — Заключённых в остроге – расстрелять. После этого посол, в сопровождении Жака и других лиц, спешно покинул дворец, даже не взглянув на оказавшегося в жалком положении султана Рашида аль Абдуллаха, уже собиравшегося упасть на колени перед послами. Он не мог знать о том, что за этим переполохом наблюдала, затаив дыхание, его родная дочь Зейнур. Видя, как захватчики свергли султана и принялись уводить его под конвоем к капитану Де Лорану, как судьба жестоко обошлась с её отцом, она едва чувствовала себя живой. Она понимала, что вправе и должна что-либо предпринять, остановить их, сделать всё ради того, чтобы султану и другим придворным хотя были дали возможность жить; но в тоже время ей было невообразимо страшно и не представлялось возможным просто ворваться в зал, броситься к отцу и, упав на колени перед французом, умолять его о пощаде. Захотят ли они прислушиваться к женщине, удосужатся ли они понять её горе как дочери, которая может навсегда лишиться своего отца? Дышать Зейнур было тяжело, в горле стоял ком, и ей казалось, что она вот-вот задохнётся и падёт замертво. «О нет, мой дорогой отец, - твердила она себе, желая, чтобы разум совладал над бесполезными и опасными эмоциями, мешавшими ей думать и соображать, - Будь что будет со мной, а я должна спасти его! О, мой Аллах, дай мне сил, чтобы я сделала задуманное». И, наконец приняв окончательное решение, Зейнур, откинув все свои былые сомнения и страхи, вбежала в зал и кинулась к отцу, когда его уже встречал капитан Де Лоран. Не помня себя, Зейнур притянулась было к отцу, и султан строго посмотрел на свою дочь. — Боже мой, Зейнур, ты-то что здесь хочешь сделать? Одумайся! Не видишь, что всё кончено? Капитан де Лоран, бросив любопытный взгляд на девицу, обнявшую султана, сказал: — Эта ещё откуда взялась? Полагаю, ваша родная кровь, повелитель? Что ж, у меня на неё тоже есть свои планы. От услышанного султан рассвирипел: — Я прошу вас не сметь даже думать об этом! Моя дочь не станет вашей заложницей, или я прокляну весь народ ваш! Капитан погрозил султану своим пистолем, дабы тот не слишком много ораторствовал в присутствии послов из Франции. Зейнур, понимая, к чему может привести вспыльчивость её отца, упала на пол, перед Де Лораном, и со слезами обратилась к нему: — Я прошу вас! Даже если вы не поймёте меня, я всё же прошу вас не убивать… не убивать моего отца! Прошу вас, не лишайте его жизни… он ни в чём не виноват! Голос её сорвался, потонув в отчаянном плаче. Говорить у неё сил более не хватало, словно кто-то на время дал ей высказаться, а затем тут же отнял у неё всякую способность изъясняться вслух. Капитану Де Лорану было вполне понятно то, о чём просила его Зейнур, и надо сказать, что слёзы её несколько задели его душу, и он поспешил заявить: — Хорошо. Ваш любимый отец не будет убит, на том можете за меня ручаться. Однако большего я сделать ничего не могу. Сказав так, Этьен перевёл своё внимание на султана, потребовав отправ