алий! А этих негодяев схватить и в темницу за дерзость! В этот самый момент снизу раздался топот и крики, после чего в тронный зал ворвались вооружённые гвардейцы, нацелившись на всех присутствовавших во дворце. Ошарашенные слуги бросились умолять о пощаде, кто-то попытался сбежать. — Предупреждаю вас, султан! – воскликнул посол, - Вы уверены, что это было ваше последнее слово? Султан, конечно, ничего не стал говорить в ответ, побледнев от ужаса настигнувшей его катастрофы. — В таком случае, не теряйте время, - и посол лёгким кивком головы подал сигнал к действию. — Messieurs, attrapez-les! – вслед за ним приказал капитан Де Лоран, и солдаты набросились на правителя и его подданых. Не смея оказывать сопротивления захватившим его дворец гвардейцам, повелитель был незамедлительно схвачен двумя солдатами; он не дал приказа идти на войну с французами, ибо осознавал, что вся его армия оказалась в руках у его врагов, которым искусно удалось выдать себя за надёжных союзников. Правитель, казалось, потерявший силу духовную и физическую, расстерянно наблюдал за тем, как его подвергли аресту, при этом не отводя глаз со своего советника Жака, которым был совершён последний и самый жестокий удар в спину правителя. — Что ж, теперь, думаю, следует сообщить горожанам о падении абсолютисткой феодальной монархии султана, - заявил посол, обращаясь к своим коллегам. — Спешу вас заверить, - вмешался Ле Бом, - что в тюрьме бывшего султана есть невольники, английские проповедники. Что с ними изволите делать? Посол призадумался на время. — Вот как. Что ж, тогда я велю месье Де Лорану послать туда часть солдат. Ну, а мы же пока займёмся тем, что оповестим всех. Обрадованный Жак направился к Де Лорану и тихо шепнул ему: — Заключённых в остроге – расстрелять. После этого посол, в сопровождении Жака и других лиц, спешно покинул дворец, даже не взглянув на оказавшегося в жалком положении султана Рашида аль Абдуллаха, уже собиравшегося упасть на колени перед послами. Он не мог знать о том, что за этим переполохом наблюдала, затаив дыхание, его родная дочь Зейнур. Видя, как захватчики свергли султана и принялись уводить его под конвоем к капитану Де Лорану, как судьба жестоко обошлась с её отцом, она едва чувствовала себя живой. Она понимала, что вправе и должна что-либо предпринять, остановить их, сделать всё ради того, чтобы султану и другим придворным хотя были дали возможность жить; но в тоже время ей было невообразимо страшно и не представлялось возможным просто ворваться в зал, броситься к отцу и, упав на колени перед французом, умолять его о пощаде. Захотят ли они прислушиваться к женщине, удосужатся ли они понять её горе как дочери, которая может навсегда лишиться своего отца? Дышать Зейнур было тяжело, в горле стоял ком, и ей казалось, что она вот-вот задохнётся и падёт замертво. «О нет, мой дорогой отец, - твердила она себе, желая, чтобы разум совладал над бесполезными и опасными эмоциями, мешавшими ей думать и соображать, - Будь что будет со мной, а я должна спасти его! О, мой Аллах, дай мне сил, чтобы я сделала задуманное». И, наконец приняв окончательное решение, Зейнур, откинув все свои былые сомнения и страхи, вбежала в зал и кинулась к отцу, когда его уже встречал капитан Де Лоран. Не помня себя, Зейнур притянулась было к отцу, и султан строго посмотрел на свою дочь. — Боже мой, Зейнур, ты-то что здесь хочешь сделать? Одумайся! Не видишь, что всё кончено? Капитан де Лоран, бросив любопытный взгляд на девицу, обнявшую султана, сказал: — Эта ещё откуда взялась? Полагаю, ваша родная кровь, повелитель? Что ж, у меня на неё тоже есть свои планы. От услышанного султан рассвирипел: — Я прошу вас не сметь даже думать об этом! Моя дочь не станет вашей заложницей, или я прокляну весь народ ваш! Капитан погрозил султану своим пистолем, дабы тот не слишком много ораторствовал в присутствии послов из Франции. Зейнур, понимая, к чему может привести вспыльчивость её отца, упала на пол, перед Де Лораном, и со слезами обратилась к нему: — Я прошу вас! Даже если вы не поймёте меня, я всё же прошу вас не убивать… не убивать моего отца! Прошу вас, не лишайте его жизни… он ни в чём не виноват! Голос её сорвался, потонув в отчаянном плаче. Говорить у неё сил более не хватало, словно кто-то на время дал ей высказаться, а затем тут же отнял у неё всякую способность изъясняться вслух. Капитану Де Лорану было вполне понятно то, о чём просила его Зейнур, и надо сказать, что слёзы её несколько задели его душу, и он поспешил заявить: — Хорошо. Ваш любимый отец не будет убит, на том можете за меня ручаться. Однако большего я сделать ничего не могу. Сказав так, Этьен перевёл своё внимание на султана, потребовав отправить его в тюрьму, где ранее находились проповедники Иэна Годуэра. Но Зейнур не собиралась отпускать султана и ещё крепче прижалась к нему. — Нет! Мой отец, я не позволю… — Ступай прочь, пока до тебя не добралась очередь, - ответил ей султан, которого уже подталкивал к выходу солдат, - Не думай о моём спасении, Зейна, а лучше подумай о своей жизни. Ты ещё юна, а я уж не один десяток проживаю на свете… Договорить султану не дозволили, и Зейнур так и не успела его поцеловать. «Скоро и до меня дойдёт!» - в страхе думалось ей. Её пробирала дрожь, она осталась одна: никто не мог помочь ей в этот трудный час, послать ей надежду. Правда, в какой-то момент ей вспомнился Жак. Ей вспомнилось, как он на днях зашёл к ней, завёл душевную беседу, затем подошёл и одарил мягким поцелуем. «Но ведь это всё из-за него. Из-за него моего отца лишили трона. Как же так? Разве мой Жак мог так бесчестно поступить по отношению к отцу?» И как бы это ни было странно, но она до сих пор наивно любила его, чувствовала неразрывную связь между ним и собой. Она пыталась найти в нём ту поддержку, которой сейчас ей крайне не доставало. «Я могу разуверить его. Если он любит меня, то пусть смягчит условия моему отцу, пусть хоть заставит их проявить жалость к правителю. Ах, Жак!» Зейнур поспешно, всё так же тяжело дыша, вышла из зала и по ступенькам стала спускаться вниз, где как раз и стоял Жак вместе с послом. Они обсуждали дальнейшие планы по созданию колониальной администрации и формированию нового порядка управления государством. Зейнур, решив вначале не показываться Ле Бому, спряталась за угол и стала слушать, что же является предметом их дискуссии, можно ли надеяться ей на милость Жака. — Что ж, с деспотией покончено, месье! – торжественно говорил посол, - Думаю, для бывшего правителя лучшим местом пребывания будут отдалённые нубийские края. — Да, вы правы, - соглашался Жак, - Для обеспечения безопасности нашей власти, следует отослать его по-дальше от Хартума. Здесь пока что слишком велика народная поддержка правителя. — Ну, эту поддержку мы легко обратим в поддержку демократически просвещённого правительства. Как только они поймут, что нахождение под нашим крылом им же на благо. — Да, вы здесь тоже правы, - подметил Жак, посмеиваясь, - Что же касается султана, то его можно отдать в хорошие руки, что скажете, месье? Эти слова раздались громом в сознании Зейнур. «Отдать в хорошие руки моего отца? Ох, предчувствую нехорошее. Что же они хотят с ним сотворить, Боже. Жак!» — Ну, об этом позднее, - прервал его грёзы посол, - пока далеко заходить не будем. Сейчас нам важнее заняться укреплением своей защиты от внешних угроз. — О, можете быть уверены, никто не осмелится на нас напасть, - поспешил заявить Жак, - и на то я даю вам гарантию. Британия, если решится направить в Нубию новую армию, непременно натолкнётся на войну с нами, а им это просто не представляется выгодным. Единственное, что заставляет меня предаваться волнению, так это кучка англиканских проповедников, след которых ещё остался здесь, после бегства священника-шпиона. Его-то нужно немедленно объявить в розыск и предать суду. Он ещё много пакостей может натворить нам. Слова о сбежавшем священнике натолкнули Зейнур на очень странные мысли: значит, он ещё жив? И слухи об его убийстве лживы? И всё же они пытались его убить? По инициативе Жака. И вот здесь Зейнур стала понимать всю истинную сущность её любимого Жака: его отнюдь не волнуют её страдания, им лишь движут политические амбиции, давно затмевавшие его сознание. «Значит, он хочет избавиться от отца! А если так, то он не думает о том, что я без него не смогу жить. И выходит, что… он не любит меня! Не любит! Как такое может быть? Но ведь может!» Он ни разу не упомянул её в беседе, не задумался о последствиях решений его руководства. Зейнур не могла опомниться от этого просветления, её настигшего; зловещего открытия, которое ей удалось совершить. Она не могла, не хотела верить этому, но истина оказалась именно таковой. Зейнур вдруг ощутила слабость и недомогание. Ей стало ещё хуже, чем когда она прощалась с отцом, которого насильно оттащили от неё. Грозные тучи сомкнулись над её головой; невидимые, но такие же тяжкие цепи сковали её всю, не давая свободы и возможности что-либо делать. Ей показалось, что вот и настал для неё конец. «Так зачем же омрачять ещё более свои последние дни муками. Не лучше ль кончить с этим разом?» - она бесчувственно смотрела на то, как посол скрылся из виду. Всё в её глазах приняло какие-то серые, неприглядные краски. Луч света в душе её безвозвратно исчез. «Не лучше кончить ль с этим разом?» - повторила ещё раз Зейнур, не смея окликнуть Жака, ибо она отныне стала его б