ить его в тюрьму, где ранее находились проповедники Иэна Годуэра. Но Зейнур не собиралась отпускать султана и ещё крепче прижалась к нему. — Нет! Мой отец, я не позволю… — Ступай прочь, пока до тебя не добралась очередь, - ответил ей султан, которого уже подталкивал к выходу солдат, - Не думай о моём спасении, Зейна, а лучше подумай о своей жизни. Ты ещё юна, а я уж не один десяток проживаю на свете… Договорить султану не дозволили, и Зейнур так и не успела его поцеловать. «Скоро и до меня дойдёт!» - в страхе думалось ей. Её пробирала дрожь, она осталась одна: никто не мог помочь ей в этот трудный час, послать ей надежду. Правда, в какой-то момент ей вспомнился Жак. Ей вспомнилось, как он на днях зашёл к ней, завёл душевную беседу, затем подошёл и одарил мягким поцелуем. «Но ведь это всё из-за него. Из-за него моего отца лишили трона. Как же так? Разве мой Жак мог так бесчестно поступить по отношению к отцу?» И как бы это ни было странно, но она до сих пор наивно любила его, чувствовала неразрывную связь между ним и собой. Она пыталась найти в нём ту поддержку, которой сейчас ей крайне не доставало. «Я могу разуверить его. Если он любит меня, то пусть смягчит условия моему отцу, пусть хоть заставит их проявить жалость к правителю. Ах, Жак!» Зейнур поспешно, всё так же тяжело дыша, вышла из зала и по ступенькам стала спускаться вниз, где как раз и стоял Жак вместе с послом. Они обсуждали дальнейшие планы по созданию колониальной администрации и формированию нового порядка управления государством. Зейнур, решив вначале не показываться Ле Бому, спряталась за угол и стала слушать, что же является предметом их дискуссии, можно ли надеяться ей на милость Жака. — Что ж, с деспотией покончено, месье! – торжественно говорил посол, - Думаю, для бывшего правителя лучшим местом пребывания будут отдалённые нубийские края. — Да, вы правы, - соглашался Жак, - Для обеспечения безопасности нашей власти, следует отослать его по-дальше от Хартума. Здесь пока что слишком велика народная поддержка правителя. — Ну, эту поддержку мы легко обратим в поддержку демократически просвещённого правительства. Как только они поймут, что нахождение под нашим крылом им же на благо. — Да, вы здесь тоже правы, - подметил Жак, посмеиваясь, - Что же касается султана, то его можно отдать в хорошие руки, что скажете, месье? Эти слова раздались громом в сознании Зейнур. «Отдать в хорошие руки моего отца? Ох, предчувствую нехорошее. Что же они хотят с ним сотворить, Боже. Жак!» — Ну, об этом позднее, - прервал его грёзы посол, - пока далеко заходить не будем. Сейчас нам важнее заняться укреплением своей защиты от внешних угроз. — О, можете быть уверены, никто не осмелится на нас напасть, - поспешил заявить Жак, - и на то я даю вам гарантию. Британия, если решится направить в Нубию новую армию, непременно натолкнётся на войну с нами, а им это просто не представляется выгодным. Единственное, что заставляет меня предаваться волнению, так это кучка англиканских проповедников, след которых ещё остался здесь, после бегства священника-шпиона. Его-то нужно немедленно объявить в розыск и предать суду. Он ещё много пакостей может натворить нам. Слова о сбежавшем священнике натолкнули Зейнур на очень странные мысли: значит, он ещё жив? И слухи об его убийстве лживы? И всё же они пытались его убить? По инициативе Жака. И вот здесь Зейнур стала понимать всю истинную сущность её любимого Жака: его отнюдь не волнуют её страдания, им лишь движут политические амбиции, давно затмевавшие его сознание. «Значит, он хочет избавиться от отца! А если так, то он не думает о том, что я без него не смогу жить. И выходит, что… он не любит меня! Не любит! Как такое может быть? Но ведь может!» Он ни разу не упомянул её в беседе, не задумался о последствиях решений его руководства. Зейнур не могла опомниться от этого просветления, её настигшего; зловещего открытия, которое ей удалось совершить. Она не могла, не хотела верить этому, но истина оказалась именно таковой. Зейнур вдруг ощутила слабость и недомогание. Ей стало ещё хуже, чем когда она прощалась с отцом, которого насильно оттащили от неё. Грозные тучи сомкнулись над её головой; невидимые, но такие же тяжкие цепи сковали её всю, не давая свободы и возможности что-либо делать. Ей показалось, что вот и настал для неё конец. «Так зачем же омрачять ещё более свои последние дни муками. Не лучше ль кончить с этим разом?» - она бесчувственно смотрела на то, как посол скрылся из виду. Всё в её глазах приняло какие-то серые, неприглядные краски. Луч света в душе её безвозвратно исчез. «Не лучше кончить ль с этим разом?» - повторила ещё раз Зейнур, не смея окликнуть Жака, ибо она отныне стала его бояться и презирать. Когда же он, оглядевшись, направился наверх по лестнице, проходя мимо угла, за которым скрывалась Зейнур, сердце её заколотилось, и она, видимо, потеряв разум, вскрикнула: — Бежать! Жак встревоженно обернулся, поглядел по сторонам, затем прислушался и, заслышав отчаянное дыхание, подошёл к углу и встретил испуганную Зейнур, лицо которой стало бледным как полотно. Он, успокоившись, по-прежнему заулыбался и ласково обратился к ней: — А, моя чудесная Зейна! Рад видеть тебя в этот день! Я как раз хотел было зайти к тебе, чтобы поговорить с тобой наедине. А ты уж тут стоишь. Как всегда балуешь, Зейна? Он шутливо погрозил пальцем, словно не замечая перемены в настроении его возлюбленной. Она всё смотрела на него, как никогда ранее: расширенными глазами; так, будто знала его впервые. И она по-прежнему видела в нём красивую обаятельную внешность, прекрасные безукоризненные манеры, и всё то, что она в нём замечала всегда. Но вспоминая его разговор с послом, его смех в ответ на заявление о необходимости продать её отца в рабство, она ещё сильнее убеждалась в следующем: Жак жесток и неискренен, а потому верить ему нельзя. «Если он решится что-то сделать, я не дам ему ни за что это исполнить!» — Ну, Зейна, - продолжал Жак, - раз ты уже здесь, то позволь мне сделать тебе маленькое одолжение. И на этих словах он потянулся к ней, дабы повторить предыдущий свой поцелуй в щёку. Однако теперь Зейнур, отстранившись от него, развернулась и бросилась наверх по лестнице к себе в комнату. «Бежать, бежать! Бежать куда глаза глядят!» Жак, не успев осознать произошедшее, недоуменно уставился на Зейнур, бегущую от него по лестнице, спотыкаясь о ступеньки и чуть не падая. — Куда же ты, Зейна? – крикнул было он в отчаянии, - Что с тобой сделалось? Ответь! Я ведь так люблю тебя, и ты это знаешь! Он не задумываясь помчался вслед за ней, поминутно восклицая: — Стой! Боже мой, стой, тебе говорят! Зейнур, слыша его, стремилась всё более отдалиться от Жака, скрыться из виду и… «Что же мне делать? Как мне жить дальше? С ним? После всего того, что он сделал, после всего того, что сказал! О, нет! Лучше тогда умереть! Умереть!» Задыхаясь ещё сильнее, Зейнур тем не менее добежала до своих покоев, опустевших после погрома во дворце и, успев захлопнуть за собой дверь до прибытия Жака, принялась нервно ходить по комнате, замышляя страшный грех. «Нет! Я не останусь жить в таком жестоком, бессердечном мире! Где политические игры превыше человеческой души, милосердия и сострадания! Пусть я пойду против воли Бога, но, думаю, он простит меня, ибо я не виновна в том. Меня принудили к совершению злодеяния». Не теряя ни минуты, Зейнур спешно достала из шкафа орудие самоубийства – стеклянную колбочку, наполненную наполовину вязкой ядовитой смесью. Достав её и поднеся ко рту, Зейнур стало как-то легче на душе, будто в этой пробирке она видела своё спасение. К тому времени Жак уже добрался до её комнаты и, увидев, что она заперла дверь на замок, принялся громко стучать. — Зейна! Объясни, что происходит! Я требую! «Боже! Если я не успею! Если я не успею, то… он меня настигнет… продаст в рабство вместе с отцом… ну, или разлучит меня с ним навеки. Но такой жизни я не желаю. Прощай, Жак! Я была верна тебе все те годы, что ты здесь пребывал. Теперь же пришла пора расстаться». Глубоко вдохнув, Зейнур вскрыла бутылку и, залпом осушив её до дна, принялась ожидать своего часа. Стоит признать, что неминуемая смерть не заставила себя долго ждать, и всё прошло столь внезапно, что ни сама Зейнур, ни Жак не смогли тут же прийти к осознанию того, что случилось нечто роковое.