ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
По распоряжению капитана де Лорана, которого назначили губернатором Нубийской колонии, захваченного в плен Трэвиса перевели в тюрьму бывшего дворца султана, в то время как самого правителя и его приближённых передали командующему вторым военным фрегатом, принимавшем участие в сражении. Очевидно, что теперь они брали на себя самое позорное бремя невольников, которых по договору должны были, как говорил французский посол в беседе с Ле Бомом, «отдать в хорошие руки». И пока члены нового правительства обдумывали свои дальнейшие шаги с целью укрепить своё положение в Северной Африке, Боллард, отчасти благодарный де Лорану за то, что тот сохранил ему жизнь, томился в заключении, в той самой камере, где до недавнего времени проводил свои последние годы жизни на земле преподобный отец Иэн Годуэр, теперь уже предавший свою душу Господу на покаяние. Как уж говорилось ранее, был он ещё в расцвете сил, но условия заключения скоро превратили его в немощного старика, и судьба, сжалившись над обездоленным Годуэром, послала ему спасение души. Теперь лишь крест, сорванный с его груди во время расстрела, безмолвно лежал на сыром каменном полу, рядом с Трэвисом. Глядя на него, ему привиделся Грегори. Его бесследное исчезновение ночью, когда он шёл по пустыне вместе с освобождённым пленным арабом, натолкнуло его на новые странные и пугающие мысли. Что произошло с Даймондом? Убит ли он, казнен на площади за проявленную смелость и дерзость, либо был обращён в иную веру и теперь где-то нашёл укрытие, либо ему удалось сбежать. И почему он так и не вернулся на фрегат? Трэвис хорошо помнил, как недолюбливал этого святителя-самоучку, считая его недостойным того, чтобы присутствовать в команде капитана Лигетта. Может, и покинул он судно оттого, что чувствовал неприятие среди них, а не вовсе из-за желания помирить магометан с христианами. А если так, то он мог что-то замышлять. Нечто нехорошее и опасное для всей экспедиции… По мере того, как на Болларда сыпались эти вопросы, он стал сомневаться в гибели Грегори. Он словно поддавался бесшумному зову, тверядщему: «Святитель жив. Он не убит и не может быть убитым». Трэвис начал проникаться ужасным, разрушительным по своей природе чувством, которое стало сводить его с ума, от которого он готов был в ту же секунду вскочить и броситься к неизведанному; словно волк, несущийся к своей жертве, полагаясь на чутьё, но будучи при том совершенно незрячим – ненавистью. Чувство это терзало его не меньше, чем раны и увечья, нанесённые им в ходе битвы за фрегат «Миссионер», покоящийся ныне на дне моря. «Он жив! Сомнений не остаётся. Он жив, в то время как все мои товарищи – на небесах… хитро придумал этот несносный малый! Конечно, здесь был умысел. Да я ведь и предупреждал о том капитана Лигетта, но мне не верили. Теперь-то я вижу всё. Ох, жаль, право, что мне не довелось прикончить его на месте, прямо на палубе, а затем – повесить на мачту. Будь уверен, он не мёртв. Этот раб Божий не столь глуп и наивен, чтоб идти на смерть из-за каких-то предрассудков. Не следовало его отпускать на волю». Несмотря на всю казавшуюся ему странность суждений, к которым он пришёл, Трэвис настойчиво считал, что всё точно так, как он полагает. Он был близок к такой же опасной и безумной задумке, которая родилась у него тут же в уме. «Если он жив, то тогда он где-то скрывается. А в таком случае, я, как член миссии, уже правда, не имеющей никакой силы… однако почему же, не имеющей. Гибель фрегата и его экипажа ещё не свидетельствует о провале миссии, так ведь? А поскольку я – единственный счастливчик… Значит, мне должно довершить то дело, которое начал капитан Лигетт. Ну, и что же я тяну? Миссия продолжается, и путь мой ещё не пройден. Я должен отыскать его любой ценой. Да, отыскать и убить. Вернее, предать суду Божьему и общественному. Но что же я могу сделать, когда нахожусь здесь?» Боллард развёл руками, оглядев свою темницу. Итак, блеснувшая в уме его идея заставила его обрести новые силы. Перерождение, произошедшее с Трэвисом, было бесспорным: отныне он чувствовал себя не столько сыном судебного прокурора, сколько тем, кому дано исполнить долг мессий, которому принадлежит неземная власть и возможность обличать вероотступников. «Да. Пора действовать. Но как?» Трэвис решил, что без сторонней помощи ему не управиться. Но у кого искать поддержки? Вокруг него – одни французы под руководством губернатора де Лорана, которому до проблем и страданий Болларда нет совершенно никакого дела. Или всё же есть? Быть может, они могут объединить свои усилия. Конечно, это сложно принять, ибо по вине де Лорана погибли все члены миссии, за исключением Трэвиса. «С другой стороны, - продолжал думать он, - кто из них лучше: они или Грегори? Они – враги и убийцы, а Даймонд… ведь не будь он и его затея, наш экипаж был бы жив, корабль цел и невредим, и к утру мы бы уже давно здесь стояли у ворот дворца с британским флагом. Верно же? И никаких французов в помине бы здесь не оказалось. Вот и сдаётся мне, что святитель-перебежчик ничем не лучше заклятого врага-иностранца. Я найду общий язык с их капитаном; уверен, они согласятся, ибо будут рады видеть пойманного живьём проповедничка. Клянусь, так и будет!» И Трэвис, не желая больше терять время, подозвал надзирателя. Тот не сразу двинулся с места навстречу Болларду, но заметив твёрдость его намерений, он всё же подошёл к камере, чтобы его выслушать. — Я могу говорить с губернатором де Лораном? – убедительно спросил Трэвис, устремив взгляд к выходу. — Отчего же не можете, - с пренебреженительной улыбкой ответил надзиратель, - Смотря какое дело вы имеете к нему. Если оно значительное и благоприятное для его превосходительства, тогда могу вас отвести наверх. Он не св