пасение души. Теперь лишь крест, сорванный с его груди во время расстрела, безмолвно лежал на сыром каменном полу, рядом с Трэвисом. Глядя на него, ему привиделся Грегори. Его бесследное исчезновение ночью, когда он шёл по пустыне вместе с освобождённым пленным арабом, натолкнуло его на новые странные и пугающие мысли. Что произошло с Даймондом? Убит ли он, казнен на площади за проявленную смелость и дерзость, либо был обращён в иную веру и теперь где-то нашёл укрытие, либо ему удалось сбежать. И почему он так и не вернулся на фрегат? Трэвис хорошо помнил, как недолюбливал этого святителя-самоучку, считая его недостойным того, чтобы присутствовать в команде капитана Лигетта. Может, и покинул он судно оттого, что чувствовал неприятие среди них, а не вовсе из-за желания помирить магометан с христианами. А если так, то он мог что-то замышлять. Нечто нехорошее и опасное для всей экспедиции… По мере того, как на Болларда сыпались эти вопросы, он стал сомневаться в гибели Грегори. Он словно поддавался бесшумному зову, тверядщему: «Святитель жив. Он не убит и не может быть убитым». Трэвис начал проникаться ужасным, разрушительным по своей природе чувством, которое стало сводить его с ума, от которого он готов был в ту же секунду вскочить и броситься к неизведанному; словно волк, несущийся к своей жертве, полагаясь на чутьё, но будучи при том совершенно незрячим – ненавистью. Чувство это терзало его не меньше, чем раны и увечья, нанесённые им в ходе битвы за фрегат «Миссионер», покоящийся ныне на дне моря. «Он жив! Сомнений не остаётся. Он жив, в то время как все мои товарищи – на небесах… хитро придумал этот несносный малый! Конечно, здесь был умысел. Да я ведь и предупреждал о том капитана Лигетта, но мне не верили. Теперь-то я вижу всё. Ох, жаль, право, что мне не довелось прикончить его на месте, прямо на палубе, а затем – повесить на мачту. Будь уверен, он не мёртв. Этот раб Божий не столь глуп и наивен, чтоб идти на смерть из-за каких-то предрассудков. Не следовало его отпускать на волю». Несмотря на всю казавшуюся ему странность суждений, к которым он пришёл, Трэвис настойчиво считал, что всё точно так, как он полагает. Он был близок к такой же опасной и безумной задумке, которая родилась у него тут же в уме. «Если он жив, то тогда он где-то скрывается. А в таком случае, я, как член миссии, уже правда, не имеющей никакой силы… однако почему же, не имеющей. Гибель фрегата и его экипажа ещё не свидетельствует о провале миссии, так ведь? А поскольку я – единственный счастливчик… Значит, мне должно довершить то дело, которое начал капитан Лигетт. Ну, и что же я тяну? Миссия продолжается, и путь мой ещё не пройден. Я должен отыскать его любой ценой. Да, отыскать и убить. Вернее, предать суду Божьему и общественному. Но что же я могу сделать, когда нахожусь здесь?» Боллард развёл руками, оглядев свою темницу. Итак, блеснувшая в уме его идея заставила его обрести новые силы. Перерождение, произошедшее с Трэвисом, было бесспорным: отныне он чувствовал себя не столько сыном судебного прокурора, сколько тем, кому дано исполнить долг мессий, которому принадлежит неземная власть и возможность обличать вероотступников. «Да. Пора действовать. Но как?» Трэвис решил, что без сторонней помощи ему не управиться. Но у кого искать поддержки? Вокруг него – одни французы под руководством губернатора де Лорана, которому до проблем и страданий Болларда нет совершенно никакого дела. Или всё же есть? Быть может, они могут объединить свои усилия. Конечно, это сложно принять, ибо по вине де Лорана погибли все члены миссии, за исключением Трэвиса. «С другой стороны, - продолжал думать он, - кто из них лучше: они или Грегори? Они – враги и убийцы, а Даймонд… ведь не будь он и его затея, наш экипаж был бы жив, корабль цел и невредим, и к утру мы бы уже давно здесь стояли у ворот дворца с британским флагом. Верно же? И никаких французов в помине бы здесь не оказалось. Вот и сдаётся мне, что святитель-перебежчик ничем не лучше заклятого врага-иностранца. Я найду общий язык с их капитаном; уверен, они согласятся, ибо будут рады видеть пойманного живьём проповедничка. Клянусь, так и будет!» И Трэвис, не желая больше терять время, подозвал надзирателя. Тот не сразу двинулся с места навстречу Болларду, но заметив твёрдость его намерений, он всё же подошёл к камере, чтобы его выслушать. — Я могу говорить с губернатором де Лораном? – убедительно спросил Трэвис, устремив взгляд к выходу. — Отчего же не можете, - с пренебреженительной улыбкой ответил надзиратель, - Смотря какое дело вы имеете к нему. Если оно значительное и благоприятное для его превосходительства, тогда могу вас отвести наверх. Он не сводил с него глаз, а лицо его по-прежнему отражало усмешку, давая всячески понять собеседнику, что он не желает верить на слово англосаксу. — Ну, это мы уж изволим обсудить с самим превосходительством, - упорствовал Трэвис, - А вас всё же я прошу освободить меня на время, если вас это не затруднит. Боллард, несмотря на своё нетерпение и желание разорвать эти решётки и броситься самому к капитану, тем не менее держался благосклонно и почтительно, что не могло не польстить надзирателю. Не промолвив ни единого слова более, он с непринужденным видом дал приказ вывести Болларда из темницы и отправить лично к губернатору. Пройдя в тронный зал, где теперь расположился кабинет капитана, а теперь губернатора Де Лорана, Трэвис остался наедине с ним, уже зная заранее исход беседы. Он был уверен в том, что Этьен примет его предложение с большой охотой и ни за что не станет отвергать его план. Де Лоран встретил его с той же характерной для него надменностью, деловито прохаживая по зале. На Трэвиса он глядел искоса, лишь иногда удосуживаясь остановить на нём свой взгляд; тем самым он всячески старался указать ему место и предубедить его в том, что разговор, им затеянный, не будет на равных. — Что ж, - сухо и сдержанно начал было Этьен, – Раз вы уже изволили прийти, позвольте мы начнём утомительную нашу беседу на свежем воздухе, - и он мотнул головой в сторону террасы. Трэвис одобрительно кивнул. — Как будет вам угодно, - в голосе его ощущалась всё та же дерзость и грубоватость, которые невольно выводили де Лорана из себя; мол, какое право он имеет столь непринуждённо вести себя в присутствии лица, стоящего выше его по положению. Но де Лоран оставил всю свою пылкость натуры при себе и старался теперь отходить от своих прежних «капитанских» манер и привычек, заменяя их на тонкую дипломатию. Осмотрев городскую площадь и убедившись, что ничего не угрожает безопасности его власти, губернатор, прежде чем приступить к беседе, вновь принялся изучать своего собеседника. Нечто особенное и невиданное им ранее он находил в этом простом английском моряке, потерявшем почти всё, что только можно было представить: родную землю, судно, товарищей, свободу. И невзирая на все эти лишения, Трэвис был по-прежнему верен своему долгу перед миссией, приобретшая теперь совершенно другой смысл. — Знаете, - обратился вскоре он к Трэвису, - вы мне с самого начала показались чрезмерно самоотверженным воякой. Не скажу, что я этому сильно удивляюсь, но я, признаться, впервые сталкиваюсь с такими смельчаками, которые и смерти могут улыбнуться. На последнем слове он сделал особый акцент, желая произвести на Трэвиса соответствующее впечатление. — Но не думайте, что этим вы мне опротивели, - продолжил губернатор, - Скорее наоборот, этим качеством вы пришлись мне по духу. «Ну, раз так, - пронеслось в голове у Трэвиса, - то в таком случае, вы уж точно можете рассчитывать на моё содействие». — Теперь я, - замедлил свою речь де Лоран, - готов вас слушать, только имейте в виду, что разговор наш не может продлиться больше часа, ибо ждут меня более значительные дела. Трэвис не решился тут же заявлять о своём требовании, долго раздумывая над свои планом и возможном исходе беседы. «Если он откажет, я найду всё же выход. Я убью Грегори во что бы то ни стало. На воле он бродить не будет». Этьен, заметив, что он находится в некотором колебании, решил его подтолкнуть к большей решительности. — И всё же мне остаётся непонятным то, как вы, пережив такое бедствие, не решаетесь сбежать отсюда или прикончить меня? Неужели в вас нет ненависти ко мне как к убийце? Трэвис понимал всё остроумие капитана; осторожность свою он проявлял, конечно, не по наивности и легкомысленности, а благодаря умению лавировать между разными настроениями, подстраивая их под определённые ситуаций. Поэтому Боллард не перегибал палку и старался «играть по его же правилам». — Я, господин капитан, исхожу из того принципа, что человек, спасший тебе единожды жизнь, не может быть тебе навечно ненавистен, даже если он и убийца, чего я не отрицаю. Да, вы не ослышались: я благодарен вам, но лишь за то, что вы изволили доставить меня сюда живым. Кроме того, есть между нами и нечто общее, не так ли? Капитан де Лоран, сдвинув брови, ответил хладнокровно: — Ну, пока что существенных сходств я не наблюдаю. Вы – служивый, я – власть имущий; вы – представитель самой безжалостной и эгоистичной нации, я же отношу себя к нации просвещённой и добродетельной. Как видите, одни различия. — Но что насчёт общих целей, вы не задумывались над тем? – Трэвис невольно сделал лёгкую ухмылку, многое поведавшую капитану, - Я, извольте знать, хоть и не наслышан о ваших стратегиче