ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Находившийся в среде масштабной политической нестабильности, охватившей всю Абиссинию и затронувшей все слои общества, проповедник слова Божьего, незаметно прибывший в Гондэр из Нубии в сопровождении одного торговца с верблюдом, Грегори надеялся, что здесь он наконец найдёт надёжное убежище и скроется от преследования, которое он предчувствовал с тех самых пор, как тайком покинул Нубию. Не ведал он ничего о тех событиях, что произошли с фрегатом «Миссионер» и его экипажем. Ему думалось, что капитан Лигетт непременно отдаст приказ о наступлении, и город будет разорён до основания. Но даже если власть султана пала, это не отведёт той угрозы, которая уже давно нависла над Даймондом и его миссией, потерпевшей крах. Впрочем, предаваться тревожным мыслям он не желал; свою будущность он видел в пребывании в Гондэре, в общении с местными жителями, встречах с правителем в надежде заслужить его милость. «Никому не известно о моём пути, - размышлял он каждый раз, - потому, никто не сможет меня отыскать здесь. Да, вина моя перед Всевышним велика. Я обратил все усилия наших миссионеров в бессмысленную войну, которая принесёт страдания как им, так и народу нубийскому. И искупление души своей я вижу только здесь, в Абиссинии. Да прибудет со мной Христос!» Как уже было сказано, нахождение Грегори в Гондэре не встретило ни сопротивления, ни поддержки. Погрязшая в массе социально-политических неурядиц земля христианская была не в состоянии как-то реагировать на происходящее извне. Даймонд же не был осведомлён о кризисе в полной мере, однако был наслышан от торговца, с которым ему довелось держать путь через пустыню, что родина его, Абиссиния, столь раздроблена и разобщена разрушительными войнами между расами, что у страны практически не имеется единой власти и сильного правителя, способного хоть что-то изменить к лучшему. Грегори, видя в этом возможность искупить свою вину, решил, что должен положить конец раздору и заставить враждующие кланы найти компромисс, ибо это долг его как христианина. Всё это подкреплялось надеждой на спасение страны, его принявшей, от гибели и разорения, которые, в чём он был уверен, уже настигли султанат Фундж и его народ. Впрочем, по прошествии нескольких дней, слухи о появлении в столице английского священника дошли до дворца и до самого нгусэ негэста, императора Тэкле Гийоргиса; от своих советников он получил весьма незначительную информацию об иностранном проповеднике: говорили, что прибыл он из Нубии, вероятно, скрываясь от преследований магометан; о его целях доподлинно не было известно никому, хотя многие из них были убеждены, что никаких опасных намерений он за собой не имел. Правитель же был крайне заинтересован личностью этого человека, и желал не только видеть его у себя, но и предоставить политическое убежище и оказать ему милость, а уж после – перетянуть на свою сторону и привлечь его к своим государственным делам. Император теперь всецело рассчитывал на то, что, поддерживая веру Христову на своей земле, можно будет предотвратить дальнейшее разрушение страны, которого избежать, увы, не удалось. Взамен того же, Даймонд должен был обеспечить ему безопасность и содействовать в укреплении центральной власти, пошатнувшейся после затяжного кризиса. С другой стороны, правителя терзали опасения, что в укрытии беглого миссионера есть и обратная сторона монеты: если воюющие против него расы узнают каким-нибудь образом о беглом миссионере, заслужившем доверие императора, они непременно поднимут волнения, и ситуация, и без того находящаяся в удрученном положении, станет критичной. Но несмотря на всё это, нгусэ нэгэст дал добро на деятельность Грегори Даймонда в Гондэрэ, что не могло не облегчить душевные страдания святителя. В итоге его пристанищем стало небольшое каменное двухэтажное здание, располагавшееся на окраине Гондэра, недалеко от величественного храма Дебре Бирхан Селассие, с давних пор считавшегося местом притяжения паломников Христовых. И потому, Грегори чувствовал здесь, под крылом абиссинского императора, некую безопасность, возможность дальше продолжать дело миссии, не тревожась о том, что происходило в соседней Нубии. Конечно, его часто одолевали сомнения по самым разным вопросам: как примет его сам правитель, что он на самом деле думает о нём, не является ли он (Грегори) мозолью для императора, обременённого конфликтами с претендентами на его трон, и, наиболее мучительный, долго ли здесь продержится он, либо его вновь ожидает опала, ссылка или, того хуже, смерть на виселице. И тем не менее, он по-прежнему отстаивал своё желание перед Всевышним обрести покой и тихо, пусть даже и не на Родине, но с достоинством преставиться, свершив благие дела во имя Отца Небесного. Когда ему доводилось вспоминать своё служение на фрегате, а впоследствии и нахождение в Хартуме, Даймонда охватывал непомерный страх. «Всё то было как в тумане, - говорил он, - Не знал я, чем кончится всё предприятие, и не знал, что станется со мною и экспедицией. Но предчувствовал ведь я провал! В глубине души, да простит меня Господь за такие речи, но всё же ощущал, что мне судьбою не наречено прекратить распри, предать их забвению и возродить царство мира на земле». При том приходили ему на ум слова, изречённые когда-то преподобным отцом, Иэном Годуэром в остроге: «Если бы Бог был бы для всех един, в таком случае, быть может, мир бы очистился от всего убийственного. Но Бог у всех разный». Но что же это значило для Грегори? Разве не то, что он желает признать своё поражение, сдать свои силы и уйти от пути, предначертанного ему свыше? О, это он считал великим позором. Тем самым Даймонд очернил бы и свой духовный сан, и всё то, ради чего он, собственно, и оказался в Африке. «Да, исполнить завет Божий мне не удалось, - признавал он, - но разве не в том ли дело, что я посмел усомниться в себе? Не в том ли моя вина? Ох, походу, что так… но пока я не покинул сей мир, значит, ты, Отец наш, даёшь мне шанс осуществить задуманное мною по твоей воле. Раз так, то я не буду опускать рук своих, доколе не усмирю вражду в Абиссинии. Дай мне лишь сил, чтобы я мог это довершить, докончить и с покойной душой возвратиться, если будет возможно, на землю родную». Наутро Грегори ожидал император, желая узнать из уст его все сведения о себе и своей деятельности, которую правитель желал применить в своих собственных целях. Нгусэ негэст с подобающим почтением встретил гостя, дав ему возможность отведать местных изысканных ястий, а затем, в окружении нескольких своих советников, стал было расспрашивать Даймонда о его визите. Грегори достаточно подробно рассказал о том, с чего начались его похождения, чем обернулось его искреннее желание помочь разрешить конфликт религиозный, и что теперь он готов служить императору и быть его наставником в делах европейских. Эти заявления, разумеется, обнадёжили Тэкле Гийоргиса и его придворных советников, и он ответил Грегори, что будет рад, если он воистину готов положить конец войне. Теперь, как полагал Даймонд, когда он сумел наладить контакт с императором и местной знатью, ему оставалось немногое: начать предпринимать дальнейшие шаги для достижения мира. Он понимал, что отныне в ответе за свои слова и действия, и отчитываться он будет у императора, что усложняет задачу. И хотя он по-прежнему был охвачен различными опасениями, он старался не предаваться им и стойко переносить все тяжести дипломатического и божественного долга.