ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
Во сне Грегори часто являлся святой угодник, а в последние дни – и сам Христос Назарей. Представая ему в ослепительно белой одежде, он заводил с ним беседу о смысле бытия человеческого, о том, для чего человек проживает всю жизнь на земле. Когда речь заходила о Даймонде и его миссии, то он говорил кротко и смиренно, что подчиняется лишь воле Господа и молится, внемля его призыву. «Если не ты, Грегори, то кто? – спрашивал его сын Божий, - Если не ты, то кто? Кому, как не тебе, то под силам». И Грегори не раздумывая молвил каждый раз: — Мне. Мне, отче. И я готов… готов продолжать борьбу… борьбу за мир… борьбу за тот мир, что создал наш Отец небесный». И каждый раз, как он это произносил, Христос медленно кивал головой и с сияющей улыбкой оставлял его наедине. В эту же ночь, которую он проводил в священном доме в Гондэре, ему привиделась совершенно иная картина, от которой дрожь пробирала его тело. Вначале Грегори, оказавшись на городской площади, стоял среди огромной толпы людей, оглушительно что-то кричащих и при этом жестикулируя руками, словно взывали к совершению какого-то ритуала. Но что-то, однако, ему это сильно припоминало. Впереди виднелся небольшой холмик, над которым был сооружён деревянный крест, своими размерами производивший на Грегори ужасающее впечатление; он был столь громаден, что тень, отходившая от него, затмевала всё возле него, в том числе и людей, что окружили холм и продолжали выкрикивать призывы. Даймонду не сразу пришло осознание того, что находится он в Иерусалиме, а лишь после того, как перед всеми предстали двое вооружённых воинов в римских доспехах, сопровождавших какого-то человека, полуобнажённого и искалеченного. Только было стали приковывать его к кресту, как Грегори судорожно крикнул, припав к земле: — Отец наш! К счастью, никто не услышал его, ибо все были отвлечены тем страшным зловещим мероприятием, что проводили на площади безбожники. Слова, произносимые толпой, Грегори не особо различал, но хорошо понимал их суть, и потому он, веря, что может изменить ход событий, готов был броситься прямо к Иисусу, которого вот-вот готовили распять по приказанию римского наместника Понтистия Пилата. Но сдвинуться с места он не мог; в какой-то мере он понимал, что видит сон, но порой ему казалось обратное, и он ощущал те же чувства, что и наяву. — Бог мой! – кричал он в замешательстве, не понимая, кто и почему препятствует ему спасти сына Божьего от жестокой кары. Следить за распятием он уже не мог. Он больше не смел вымолвить ни слова, он хотел отвернуться от креста и, будучи бессильным что-либо исправить, броситься прочь или искать у Всевышнего помощи. Вскоре он стал чувствовать, что теряет сознание, и когда уже на голову Христа надели терновый венок, он попытался вырваться из невидимых оков, сковавших его ноги, но они словно приросли к земле. Находясь в отчаянии, Даймонд отвернулся и закрыл лицо руками, не желая более лицезреть эту жестокую расправу. В холодном поту пробудился Грегори у себя в постели, когда над столицей Абиссинской уже воцарилась глухая ночь. Он уже хотел было вздохнуть с облегчением, перекреститься, помолить Всевышнего о спасении души, и вновь погрузиться в глубокий сон. Но не знал Даймонд о том, что его ждало вслед за этим; спустя какое-то время послышался стук в дверь. Он был столь резким и громким, что Грегори чуть было не лишился дара речи. «Боже! Что же это значит? Чем я согрешил перед тобой? В чём я повинен, скажи?» Решив, что в дом пытаются ворваться осквернители, прослышавшие об иностранном святителе, он в спешке достал свой незаряженный пистоль и, крадучись, спустился вниз, откуда раздавался шум. «Кому я нужен здесь? Я ведь известен исключительно правителю? Быть может, это…?» Решив убедиться в том, что это ему показалось, Грегори осторожно приотворил дверь и чуть переступил за порог дома, оглядевшись по округе. «Спаси, Боже, душу мою, обереги от лживых наваждений» - твердил он, затаив дыхание. Когда он уже хотел было вернуться и запереть дверь, он ощутил возле себя чьё-то присутствие. Обернувшись в испуге, он увидел, что перед ним стоял некто с тюрбаном на голове, похожий на торговца. Решив, что так оно и есть, Даймонд полюбопытствовал, чем он обязан этому странному посетителю. Некто ничего не отвечал, продолжая хранить молчание. В полумраке Грегори не мог разглядеть ни его лица, ни его одежды, потому он, посчитав, что представший перед ним незнакомец безобиден и безоружен, направился к дому за свечой. Волнение, охватившее Даймонда в тот момент, было столь значительным, что руки его подрагивали, а дыхание сбивалось. Перед глазами его все ещё мелькали образы из кошмарной сцены распятия Христа, и сколько он не старался их отстранить, они все сильнее наступали на него, становились более яркими и отчётливыми. «Во имя Отца и сына, и святого духа, ныне и присно…» Только Грегори зажег свечу и поспешил было на улицу, как он услышал шаги, а затем захлопнутую дверь. Резко направив огонь к двери, он едва смог что-либо вскрикнуть от изумления и ужаса, окончательно овладевших его сознанием, выронив при этом подсвечник. К счастью, погасить огонь ему быстро удалось, поскольку свеча упала ему прямо под ногу, и в комнате вновь наступил полумрак. Но даже этой незначительной минуты ему хватило для того, чтобы узнать в этом же «торговце», каким он его принял изначально, в потрёпанной морской одежде, с той самой физиономией, которую он так часто видел на фрегате «Миссионер», ч