ночь, которую он проводил в священном доме в Гондэре, ему привиделась совершенно иная картина, от которой дрожь пробирала его тело. Вначале Грегори, оказавшись на городской площади, стоял среди огромной толпы людей, оглушительно что-то кричащих и при этом жестикулируя руками, словно взывали к совершению какого-то ритуала. Но что-то, однако, ему это сильно припоминало. Впереди виднелся небольшой холмик, над которым был сооружён деревянный крест, своими размерами производивший на Грегори ужасающее впечатление; он был столь громаден, что тень, отходившая от него, затмевала всё возле него, в том числе и людей, что окружили холм и продолжали выкрикивать призывы. Даймонду не сразу пришло осознание того, что находится он в Иерусалиме, а лишь после того, как перед всеми предстали двое вооружённых воинов в римских доспехах, сопровождавших какого-то человека, полуобнажённого и искалеченного. Только было стали приковывать его к кресту, как Грегори судорожно крикнул, припав к земле: — Отец наш! К счастью, никто не услышал его, ибо все были отвлечены тем страшным зловещим мероприятием, что проводили на площади безбожники. Слова, произносимые толпой, Грегори не особо различал, но хорошо понимал их суть, и потому он, веря, что может изменить ход событий, готов был броситься прямо к Иисусу, которого вот-вот готовили распять по приказанию римского наместника Понтистия Пилата. Но сдвинуться с места он не мог; в какой-то мере он понимал, что видит сон, но порой ему казалось обратное, и он ощущал те же чувства, что и наяву. — Бог мой! – кричал он в замешательстве, не понимая, кто и почему препятствует ему спасти сына Божьего от жестокой кары. Следить за распятием он уже не мог. Он больше не смел вымолвить ни слова, он хотел отвернуться от креста и, будучи бессильным что-либо исправить, броситься прочь или искать у Всевышнего помощи. Вскоре он стал чувствовать, что теряет сознание, и когда уже на голову Христа надели терновый венок, он попытался вырваться из невидимых оков, сковавших его ноги, но они словно приросли к земле. Находясь в отчаянии, Даймонд отвернулся и закрыл лицо руками, не желая более лицезреть эту жестокую расправу. В холодном поту пробудился Грегори у себя в постели, когда над столицей Абиссинской уже воцарилась глухая ночь. Он уже хотел было вздохнуть с облегчением, перекреститься, помолить Всевышнего о спасении души, и вновь погрузиться в глубокий сон. Но не знал Даймонд о том, что его ждало вслед за этим; спустя какое-то время послышался стук в дверь. Он был столь резким и громким, что Грегори чуть было не лишился дара речи. «Боже! Что же это значит? Чем я согрешил перед тобой? В чём я повинен, скажи?» Решив, что в дом пытаются ворваться осквернители, прослышавшие об иностранном святителе, он в спешке достал свой незаряженный пистоль и, крадучись, спустился вниз, откуда раздавался шум. «Кому я нужен здесь? Я ведь известен исключительно правителю? Быть может, это…?» Решив убедиться в том, что это ему показалось, Грегори осторожно приотворил дверь и чуть переступил за порог дома, оглядевшись по округе. «Спаси, Боже, душу мою, обереги от лживых наваждений» - твердил он, затаив дыхание. Когда он уже хотел было вернуться и запереть дверь, он ощутил возле себя чьё-то присутствие. Обернувшись в испуге, он увидел, что перед ним стоял некто с тюрбаном на голове, похожий на торговца. Решив, что так оно и есть, Даймонд полюбопытствовал, чем он обязан этому странному посетителю. Некто ничего не отвечал, продолжая хранить молчание. В полумраке Грегори не мог разглядеть ни его лица, ни его одежды, потому он, посчитав, что представший перед ним незнакомец безобиден и безоружен, направился к дому за свечой. Волнение, охватившее Даймонда в тот момент, было столь значительным, что руки его подрагивали, а дыхание сбивалось. Перед глазами его все ещё мелькали образы из кошмарной сцены распятия Христа, и сколько он не старался их отстранить, они все сильнее наступали на него, становились более яркими и отчётливыми. «Во имя Отца и сына, и святого духа, ныне и присно…» Только Грегори зажег свечу и поспешил было на улицу, как он услышал шаги, а затем захлопнутую дверь. Резко направив огонь к двери, он едва смог что-либо вскрикнуть от изумления и ужаса, окончательно овладевших его сознанием, выронив при этом подсвечник. К счастью, погасить огонь ему быстро удалось, поскольку свеча упала ему прямо под ногу, и в комнате вновь наступил полумрак. Но даже этой незначительной минуты ему хватило для того, чтобы узнать в этом же «торговце», каким он его принял изначально, в потрёпанной морской одежде, с той самой физиономией, которую он так часто видел на фрегате «Миссионер», чтобы узнать в нём своего давнего товарища по службе, Трэвиса Болларда. Он всё так же безмолвно стоял подле него, не сводя с него глаз; Грегори, не зная, как ему поступать дальше, замер в позе, которую он принял с того момента, как выронил свечу. «Верно, мне всё это грезит» - думал он, хотя при этом не веря в то, что видит второй сон. Если же это не явь, то я могу делать что угодно, и в любом случае, я очнусь в постели. Но ежели это не сон?» И тут Трэвис, видя замешательство своего «друга», взял-таки слово первым. — Ну, узнал ли ты меня, Грег? – голос его показался Даймонду столь зловещим и предвещавшим великие беды, словно шторм в океане, что Грегори не задумываясь отстранился назад, разводя руками. «Если ты – нечистый в обличии Трэвиса, то молю Бога о том, чтоб он избавил меня от наваждения». Неожиданно он нашёл в себе силы вымолвить, правда весьма тихо: — Кто ты? Если тот, кого я знаю издавна, то тогда ответь, как оказался у дома моего? Что тебя привело сюда? Что случилось с нашим фрегатом? В руках он ещё крепче стиснул пистоль, хотя рука у него не поднималась нацелиться на Трэвиса. Тот, сделав несколько шагов в его сторону, насмешливо произнёс: — Значит, узнал-таки? А я думал, будешь ещё вечность целую стоять в недоумении и глядеть на меня как на врага. Да, я тот самый Трэвис, кого ты хорошо знаешь с тех пор, как мы бороздили просторы Атлантики. А привела меня сюда вера и долг. Наверняка, знакомые тебе вещи. Пройдя сквозь массу испытаний и лишений, я оказался тут… — Но, изволь, как ты узнал о моём местонахождении? – перебил его Грегори, - Давно я скрылся от посторонних глаз, и никому не было ведомо, где я доживаю свой век. Трэвис, услышав такую исповедь, рассмеялся: — Какой же проницательностью надобно обладать, чтобы так сказать о своей жизни. Хочу тебя заверить в том, что здесь ты доживёшь «свой век»; вопрос лишь в том, как. Грегори во тьме разглядел страшное предзнаменование, уготованное им судьбою – вытащенный наружу остроконечный, до идеала заточенный нож. Увидев его, у Грегори душа непременно ушла в пятки, а разум покинул его. «Вот, значит, отчего снилась мне расправа?» - догадался было он, отстраняясь ещё дальше от Трэвиса, подступавшего к нему всё ближе. — Да! – крикнул он вназапно, - Я знаю, за что ты собираешься предать меня каре! Я знаю, что не достоин Божьего милосердия, ибо не выполнил долг его. Я знаю! Но разве не для того я здесь пребываю, чтобы искупить вину свою перед ним? Разве не для того я здесь, чтобы спасти мир от бессмысленных войн, ведущих нас в глубокую бездну, где нет ничего, кроме гибели, страданий и разрухи? Помни, что убивая меня, ты совершаешь большее зло, ты умножаешь те беды, что обрушились на нашу землю. Говорил он с таким жаром и пылкостью, что Трэвис на время приостановился, хотя от своих помыслов отказываться не желал. «Пусть мне не суждено вернуться на Родину, но миссию довершить я должен до конца! Убить значит убить!» — Быть может, Всевышний и простит тебе твой грех великий, - сурово проговорил Трэвис, - но только не я. Но только не тот, кому суждено было оказаться на краю гибели, кто видел, как погибали его товарищи, как потонул в пучине морской могущественный фрегат. И ответ за всё то держать должен лишь один человек, который, прикрываясь благими намерениями, решил предать долг Отечества. Так что, Грег, не обессудь – суд Божий тебя помилует и отпустит на волю, но суд общественный – ни в коем случае и ни при каких обстоятельствах. С этими словами он накинулся на Грегори с ножом руке, чувствуя всю беззащитность жертвы; Даймонд пригрозил было пистолем, но поскольку он был не заряжен, то ему не оставалось ничего делать, кроме как отбежать в сторону. Ухвативший его было за камзол Трэвис вонзил-таки нож ему в ногу, и Грегори, обессилев, припал к земле, при этом начав волочиться к двери. Думая, что он сумеет выбежать на улицу и скрыться, Грегори дотянулся рукой до дверной ручки и потянул её, но дверь была заперта. Трэвис, понимая, что у Даймонда нет шансов остаться в живых, торжественно воскликнул: — Бежать от правосудия – всё равно что прятаться от гиен в открытой пустыне. Ты не сможешь причинить мне зло, ведь ты – посланник Божий. Грегори, кое-как вытащив нож из ноги, стал судорожно кашлять и взывать: — Я прошу тебя остановиться во имя Господа и простить меня. Я заслуживаю иного наказания, но не смерти. В том, что произошло, я виновен, но оттого, что проявил малодушие и не смог… Ему тяжело было говорить из-за боли. Трэвис, не слушая его стонов, обступил его и, достав свой нож, сказал: — Твоё раскаяние, Грег, произнесено было слишком поздно, потому как исправить что-либо сейчас уже нельзя. Мир не станет прежним, но если я свершу правосудие, то смогу