поспешил к нему, ликуя в душе. «Свобода! Я свободен! Я выполнил свой долг, и готов вернуться с честью в родные края!». Капитан этого корабля, уже не молодой худощавый человек, с потускневшими карими глазами, завидев, что навстречу ему бежит Трэвис, несказанно тому изумился и возрадовался; морщинистое лицо его вдруг ожило, приобрело некоторую свежесть и оттенки прошлого, тех времён, когда он был ещё в расцвете своих сил; глаза просияли восторгом. — Ба! – воскликнул он, - какими судьбами! Клянусь всеми подводными стихиями, что это ты, Трэвис! Боллард, узнав в капитане своего старого знакомого, у которого он учился мореплаванию, когда ещё не подозревал о своей судьбе, ещё сильнее воспрял духом и с жаром обнял его, словно родного отца. В какой-то мере, стоит признать, он и заменял ему покойного отца. — Бог мой, да это ведь ты, старина! – в волнении говорил Боллард, едва сдерживая слёзы. Простояв так некоторое время в объятиях, капитан начал было расспрашивать его о том, каким же образом их пути сошлись в Абиссинии, и почему Трэвис совсем один и возвращается домой. Но поскольку нужно было срочно отбывать, то капитан не стал терять время на суше, и приказал Трэвису пройти с ним на борт. Итак, случилось быть тому, что Трэвис и добродушный владелец судна, которого звали Хэмфри Бланшетт, встретились спустя почти десять лет разлуки. Трэвис хорошо помнил его; правда, когда он служил юнгой на флоте, капитан был гораздо более энергичным и бойким, и благодаря этому он смог добиться со стороны Трэвиса, довольно волевого и самоуверенного малого, которого даже отец не всегда мог переубедить в своих намерениях, уважения и беспрекословного послушания. Более того, Боллард скоро проникся к нему взаимностью, и после между собой они стали общаться на равных, минуя все формальные установки. Но было это давно, в те годы, когда Трэвис был ещё несносным, легковерным и мечтательным юношей, а Хэмфри – молодым и практичным моряком. С ним Трэвис начинал морскую свою карьеру, а уж после его вынуждены были перенаправить к капитану Лигетту, который, прознав о весьма хорошей дисциплинированности Болларда и прекрасного атлетического телосложения, порекомендовал Бланшетту отдать ему. — Такие кадры на судне – настоящий клад, поверьте, - говорил он неоднократно Хэмфри, - ему не место на торговом судёнышке. Капитан Бланшетт был в отчаянии, ибо за те годы он так привязался к своему ученику, что сильно колебался. — Да, но быть может, следует ещё подержать его у меня. Трэвис, конечно, готов к более серьёзным вещам, но не будет ли это слишком большим испытанием для неискушённого малого? — Хе-хе, неискушённого малого? – расхохотался в ответ Лигетт, - Да вы поглядите; у него невероятные физические способности, среди всех ваших щенков он – наиболее подготовленный к самым разным испытаниям, как вы говорите. Так что даже не желаю слушать возражений: этот парнишка должен служить Отечеству и быть ему полезным на военном фрегате «Миссионер». Вот так, всего в одну беседу, была окончательно решена будущность Трэвиса Болларда, сына прокурора суда. Сейчас же он снова плывёт вместе с Хэмфри, но теперь они направляются в Англию. От «Миссионера» ничего не осталось, а его экипажа и капитана Лигетта больше нет. По мере того, как судно отдалялось от берегов Африки и устремлялось на север, Трэвис, подкрепившись находившимися на судне запасами еды после долгих дней голода, стал рассказывать капитану Бланшетту и другим джентльменам свою долгую историю: как всё начиналось у него на «Миссионере», как он принимал участие в осаде крепости, а после и в последней битве с французской эскадрой; как погибли все его соратники, за исключением его самого, как он две недели просидел в подвале дворца, захваченного врагами, как его стали использовать в собственных политических целях, и как ему удалось в итоге скрыться в Абиссинии у императора, а после и двинуться к порту. Единственное, что Трэвис утаивал от Хэмфри, так это всю историю про Грегори Даймонда и то, как он убил его в Гондэре. Он посчитал нужным оставить эти факты закрытыми и недоступными для окружающих, ибо тогда начали их обсуждение, а это не пошло ему бы на руку. Поэтому все слушавшие его решили, что Грегори пропал в море вместе с другими членами экспедиции. «И всё же я – единственный выживший. Поразительно!» - думал про себя он, когда поведал всем о своих приключениях. Хэмфри в свою очередь также поделился тем, как он оказался в Абиссинии. — По торговым делам вынужден был я прибыть туда, - объяснял он, - путь был неблизкий, и поэтому наше пребывание было продолжительным. К тому же, нам необходимо было пополнить запасы. Но самое главное, что я пополнил за это время – это свои «душевные» запасы, когда я вновь встретил вас. Признаться, я уж и зыбыл про вас, Трэвис. Но надеюсь, вы не будете на меня сердиты, мой друг: старость, увы, сказывается на человеческой памяти. Трэвис молча сидел в каюте напротив Хэмфри, задумавшись о своих дальнейших жизненных планах: по сути, их у него не было как таковых. Он лишь хотел вернуться домой и погрузиться в спокойную атмосферу, лишенную той суеты и беспорядка, которые присутствовали все это время, когда он был в море. И, конечно, первые мысли его были о матери. Практически ничего о её здоровье и положений он не знал, причём очень давно. Как она: больна или здорова, жива ли, либо нет… — Скажите, старина, - настороженно обратился он к капитану, - С того времени, как вы отбыли из Англии, получали ли вы каких-нибудь известий от моей матери? Хэмфри с обнадёживающим тоном произнёс: — Перед моим отбытием она лично разговаривала со мной, спрашивала многое о вас. Так что я могу дать вам слово, что с ней совершенно всё в порядке. Кстати! – он вдруг щелкнул себя пальцем по лбу и со смешком сказал, - Я ведь забыл вам сказать, что мать ваша попросила меня кое о чём. Трэвис изумлённо поднял глаза на капитана. — О чём же? Хэмфри снисходительно улыбнулся и, пошарив в карманах своего длинного синего камзола, достал-таки письмо. — Она просила меня, на тот случай, если я когда-нибудь встречу вас, передать вам вот это послание. Но клянусь клыком тигровой акулы, что я ни за что бы не представил себе возможным увидеть вас, даже во сне. Но, однако же, чудо свершилось, мой друг! Трэвис, не слушая его причитаний, стал спешно зачитывать послание, датированное ещё прошлым месяцем. ,, Милый мой сын Трэвис, По своей глубокой старости и немощности писать от своей руки я не в состоянии, и пришлось мне обратиться за помощью к служанке; она и написала всё то, что я хотела изложить в этом небольшом письме, которое, быть может, и дойдёт до тебя, если ты встретишь своего старого знакомого, капитана Бланшетта. Я, зная о твоей службе, долге и обязанностях, на тебя возложенных, не смею занимать твоё время проблемами и неурядицами, что происходят у нас дома; впрочем, их не столь много, чтобы их подробно описывать. В последние дни чувствую себя нездоровой, но уповаю на Божье благословение. Нахожусь я под пристальным вниманием докторов; все диагнозы твердят одно: ничего смертельного нет. Ну, и на том спасибо. Меня же больше интересует мой сын. Я понимаю, Трэвис, что не могу тебе отправить письмо лично, ведь ты вряд ли его получишь. Потому я согласилась на предложение Хэмфри. Он очень милый человек, хорошо отзывался о тебе; говорил, что ты был создан самою природой, чтобы странствовать по морям да океанам. Что ж, конечно, я, как мать, хотела бы, чтобы ты свою жизнь проводил в Англии. Но так сложились наши обстоятельства, ты знаешь: отца твоего уже лет как шесть нет в живых (царствие ему небесное), а мы остались одни. Все надежды возлагаю я на тебя, сынок. Если ты вернёшься, а я молю о том Всевышнего ежедневно, я обещаю, что больше не отпущу тебя ни в какие плавания. Я знаю, как ты устал, и как ты хочешь меня видеть, видеть свой дом. А я, бывает, ночами не могу уснуть, когда слышу под окнами шум морских приливов. «Вот, думаю, где-то вдалеке, за горизонтом, плывёт судно, а там – ты, Трэвис». Но не будем предаваться унынию (сие есть тяжкий грех). Будем верить в то, что судьба сведёт нас вместе. Помни меня! Искренне и с любовью, твоя верная мать”.