Я увидела, как она стоит во главе выстроившегося вдоль лестницы штата прислуги Мэндерли, чтобы официально приветствовать меня при моем первом появлении в качестве молодой жены, и смотрит на меня неподвижным холодным взглядом или как неожиданно появляется в дверях спальни в западном крыле дома и злорадно, торжествующе сверлит меня глазами, наслаждаясь чувством вины, которое я испытываю из-за того, что забрела в эту комнату. Я увидела ее глаза, в которых светились удовольствие и ликование в ту памятную далекую ночь, когда я так легко попала в расставленную ею ловушку.
Я слышала ее, снова слышала ее голос, шепот - вкрадчивый, неприятный, тихий, как у змеи.
Я не знала, где она теперь. Мы никогда ее не видели после той кошмарной ночи, когда возвращались из Лондона в Мэндерли. Говорили, что она собрала свои вещи и уехала, комната ее оказалась в конце дня пустой. А затем произошел пожар. Я не желала ничего знать о ней, мне нужно было, чтобы она ушла из нашей жизни, из моей головы, я не хотела, чтобы ее тень ложилась на моей дороге или между нами.
Миссис Дэнверс принадлежала Ребекке и Мэндерли. Я ничего от нее не хотела. Однако миссис Дэнверс прислала венок. Я знала это. Знала определенно.
Я вышла из комнаты, не захватив ни жакета, ни сумки, и почти побежала по узкой улочке к фонтану. Максим был уже там, он сидел за столом, скрестив ноги, перед ним стояла чашка с чаем.
- Максим! - Я слегка запыхалась, но постаралась казаться такой же спокойной и беззаботной, как и он.
Он поднял голову.
- Я чувствую себя лучше, - жизнерадостно сказала я. - Правда, замечательно? На солнце пока еще довольно тепло. Я совершенно здорова.
Я увидела, как по его лицу пробежала тень, во взгляде отразилось удивление. С какой стати я так настойчиво стараюсь уверить его в том, что здорова?
Я заказала чай и лимонное мороженое. Я была спокойна, очень спокойна. Пила чай, ела костяной ложечкой мороженое, улыбалась Максиму. И ничего ему не выболтала.
Затем я сказала:
- Давай уедем отсюда. Мне хочется чего-то нового, а тебе? Мы можем хорошо провести время до наступления зимы где-нибудь еще.
Мы раньше не обсуждали это. Я полагала, что нам придется где-то осесть, когда погода переменится. Пока она не переменилась. Но мне страшно хотелось уехать отсюда, я знала, что не смогу обрести здесь душевного равновесия, не смогу ходить по здешним улицам и площадям, поскольку меня будет мучить чувство, что я должна постоянно оглядываться. Нам нужно снова переехать, найти место, которое еще не испорчено. Я ^испытывала беспокойство, мне нужно было от чего-то убежать, хотя это и бесполезно, я все несла в себе, куда бы мы ни отправились.
Максим внимательно наблюдал за мной. От холодного мороженого у меня заболело горло. Я не могу снова просить его об этом, подумала я, иначе он что-то заподозрит и начнет допытываться, а я не сумею ему ответить. Я никогда не произносила ее имя, имена других людей из той, прошлой жизни.
Наконец Максим улыбнулся и сказал:
- Да. Думаю, мы снова отправимся в Венецию.
Было уже темно, когда мы вернулись в пансион; воздух стал холодным. Неожиданно для себя я не повернула к главному входу, а прошла несколько ярдов вперед по аллейке, ведущей к калитке.
- Я хочу кое-что показать тебе, - сказала я Максиму. - Раньше я его не замечала, но когда проснулась сегодня после полудня, разглядела. Очень симпатичное растение, так приятно пахнет, но я не знаю, как оно называется.
Почему мне вдруг захотелось, чтобы он оказался здесь? Я не собиралась рассказывать ему о венке, и тем не менее, показывая ему вьющееся растение, я как бы что-то ему рассказывала, как бы мысленно связывала их вместе, и потребность сделать это была настолько четкой и сильной, что даже напугала меня.
- Посмотри.
В сумерках листья как бы отошли на второй план, а цветы выступили вперед. Я протянула руку и потрогала лепесток пальцем. Профиль Максима показался мне таким же бледным, как и цветок.
- Да, симпатичное растение. Его часто можно встретить в средиземноморских странах. Оно цветет поздно, перед наступлением зимы. Максим отломил веточку и протянул ее мне. - А называется оно пандорский жасмин, - добавил он и дождался, когда в конце концов я вынуждена была взять веточку с цветами и внести ее в дом.
К тому времени, когда мы подплывали по лагуне к сказочному городу Венеция, на смену лету и осени окончательно пришла зима.
Ветер был обжигающе холодный, он дул в лицо и поднимал высокую волну, а когда мы сошли на берег на станции Сан-Марко, вымощенные камнем улицы и площадь блестели от дождя. Пассажиров было немного, с нами сошли только жители Венеции - мужчины с портфелями, которые, подняв воротники своих плащей и пальто, быстро зашагали домой, и несколько женщин в черном с плетеными хозяйственными сумками - они, низко наклонив голову, направились за покупками.
И тем не менее все это красиво, подумала я, это никогда не подведет; я посмотрела на купола соборов, на остров, где возвышалась башня монастыря Сан-Джорджо, на гладь Большого канала, который виден был далеко, вплоть до того места, где терялся между домами. Я оглядела все это не только с радостным чувством, но и с каким-то ощущением нереальности того, что вижу, как бы боясь, что стоит мне моргнуть - и все сразу же исчезнет. Когда мы приезжали сюда прошлый раз, была весна, здания были освещены нежным утренним солнечным светом, и я разглядывала их с изумлением и недоверием, ибо совсем недавно стала женой Максима и еще не успела прийти в себя от неожиданности и быстроты свершившегося; я бездумно следовала за ним туда, куда он меня вел, ошеломленная счастьем.
Я мало что помню о том времени, всегда о нем мало помнила, это было интерлюдией, наполненной нехарактерной, беззаботной радостью и беспечностью, пока мы не возвратились в реальный мир и на нас еще не обрушились неприятности, заботы и потрясения. Все, что за этим последовало, все события в Мэндерли я помню в мельчайших подробностях, это похоже на фильм, который я могу прокрутить по первому требованию.
Что касается Венеции, а также других мест, которые мы посетили в первые месяцы нашей совместной жизни, то у меня сохранились лишь случайные, обрывочные воспоминания об отдельных событиях, произошедших на фоне безоглядного оптимизма и опьяняющей беззаботности.