Глава 8
Смена нарядов произошла в четыре часа, но никто не ушел домой. Тротуар около комиссариата на 47-й улице чернел от фликов. Это понятно. Каждый день случается убийство, но сегодня совсем другая история. Сегодня убили одного из наших.
Парни расступились, давая мне пройти; у меня хорошая репутация, когда я не делаю глупостей. Я — Герман Стоун, известный детектив, который постоянно имеет дело со всякими преступлениями. Парень, который находит убийц благодаря магии. Итак, Герман, скажи же нам, кто мог уничтожать Ника Казараса?
Лейтенант Фиачетти сидит за стеклом. Я спросил его, здесь ли еще наряд.
— Уже нет, Герман, полагаю, он отправился в Центральный комиссариат.
— Нашли что-нибудь?
Фиачетти старается казаться безразличным, но его выдает голос.
— Не думаю, Герман.
Я прошел в зал дежурных. Там увидел Педерсена, приятеля Казараса. Высокого роста швед с короткими волосами. Очень хороший парень. У Педерсена совершенно угнетенный и недоумевающий вид и вместе с тем он полон ярости. Я знаю, какое впечатление это произвело нанего. Знаю, какое впечатление это производит, на всех фликов, когда их товарищ лежит в морге. Каждый из нас в такой момент думает: «Это мог быть я, если бы Провидение захотело этого».
Я сел рядом с ним.
— Что за, работа была сегодня, Свен?
Педерсен без всякого интереса перелистывал рапорты своего наряда, эту своеобразную библию полицейских. Там записывалось все: показания, флика, появившегося первым на месте происшествия, показания полицейского врача, парней из дома, старой дамы, которая не спала, типа, который случайно оказался там, флика, занимающегося следствием, и того, кто ответственен за арест,— все эти незначительные и важные показания, которые в конечном счете, рано или поздно служат обвинительным-заключением.
—- Ничего. Ни единого кончика, за который можно было бы ухватиться. Ничего, кроме кучи свидетелей, которые ничего не хотят говорить. Никто не слышал выстрела. Никто никого не видел. Никто не знал, что Ник мертв уже несколько часов.
Я предложил ему сигарету.
— Расскажи мне все с самого утра, Свен.
Он сильно затянулся сигаретой.
— Я на минуту зашел в отель «Астор» по делам. Когда вышел оттуда, Ник сказал мне, что ты только что проехал и просил его найти парня по имени Карл Симон, который живет где-то в этом квартале. Единственный, кто соответствовал указанным приметам, был, по нашему мнению, Джой Симон, негодяй, которого мы зацепили в одном отеле на 42-й улице шесть месяцев назад по мокрому делу.
— Пожалуй, это тот, кого я ищу. Сколько он заработал тогда и что делает теперь?
Педерсен закурил другую сигарету от окурка.
— От двух до десяти лет. Но вышел под залог в пять тысяч долларов и исчез. У нас оставалось еще полчаса, и мы решили обойти асе отели, какие только успеем. Ник взял одну сторону, улицы, я другую. Я ничего не обнаружил. В восемь часов я вернулся в комиссариат для сдачи рапорта. Ник еще не возвращался, но тогда это меня не волновало.
— Почему?
— Потому что Ник мне рассказал, что ты оказал ему не знаю уж сколько услуг, провел с ним его первое следствие и что если он к восьми часам ничего не обнаружит, то позвонит по телефону в комиссариат и один продолжит поиски. Этот Симон, которого ты ищешь, имеет какое-нибудь отношение к неприятностям твоей жены, Терман?
— Да; насколько я знаю.
Педерсен пожевал сигарету, которую только что закурил.
— Во всяком случае, я ничего не знал до телефонного звонка лейтенанта Фиачетти. Он позвонил мне три часа назад и сообщил, что обнаружен труп Ника за кулисами театра на 45-й улице.
Я попробовал выяснить некоторые детали.
— Ас какой улицы вы начади обход?
— С 45-й.
— Дверь театра остается открытой всю ночь?
— Сторож клянется всеми святыми, что нет.
— Держу пари, сторож стар.
— Совершенно верно.
— Когда его нашли, сколько времени Ник был уже мертв?
— Полицейский врач утверждает, примерно семь часов.
— Другими словами, он дал себя спустить сразу же, как только вы расстались?
— Похоже на то.
— А как его убили?
— Пулей в затылок.
Я встал.
— Ну что ж! Благодарю тебя.
Педерсен стал ходить по комнате, хрустя фалангами пальцев и время от времени ударяя кулаком по ладони другой руки. В этом не было ничего театрального/ Он просто не мог сидеть спокойно, не мог примириться со свершившимся, фактом.