Одна старая солидная курица, которая сдавала свои комнаты по часам, дням и неделям, спросила меня, что он сделал.
— Его подозревают в том, что он спустил флика.
Она присвистнула и поправила свои крашеные волосы.
— Тогда нет опасности, что я его знаю. Вы все одинаковы. Только и делаете, что давите на бедный народ.
Она посмотрела на меня более внимательно.
— А! Теперь я вас узнала! Вы тот самый парень, Стоун. Ваша фотография помещена в «Миррор». Вы флик, чья жена убила одного мальчика на Гринвич-Вилледж.
Я перебил ее.
— Ее обвиняют в том, что она убила его.
Она ухмыльнулась.
— Ах! Ах! Когда находят курочку, совсем голую и совершенно пьяную, в комнате, где находится убитый, а дверь заперта на ключ изнутри, можно себе представить, что его убил не Эйзенхауэр.
Она захлопнула дверь перед моим носом. Я вышел на улицу.
Было уже поздно, но воздух еще теплый. В конце улицы стали скапливаться машины: «У Леона» и «У Эдди» большие лимузины останавливались где хотели. И горе тому неопытному флику, который решился бы на замечание их ливрейному шоферу. Не глупо то, что сказала старая курица. Что Же лучше: сделать безразличную мину и получить монету от того, у кого длинные и крепкие руки, и закрыть глаза на то, что кругом творится, или попасть в дыру, где из тебя всю душу вытрясут?
Я пошел до бара, который находился на углу Шестой авеню. Как и во все остальные вечера, он полон парней и куколок, у которых есть что продать. Последний бар на Свинг-Лайн. После него идут гаражи, автобусные парки, доходящие до востока Бродвей. Возможно, Вонелли придумал все это, чтобы спасти себя. Возможно, его история ничего не стоит, и он заговорил о 52-й улице просто случайно.
Я решил попробовать другую тактику расспросов. Вместо того чтобы остановиться в баре, я прошел через дверь, которая могла привести меня в уборную артистов. Какой-то злой тип, в смокинге и с белым цветком в петлице, попытался задержать меня.
— Эй, вы! Одну минуту! Куда вы направляетесь?
— За кулисы, повидать одну девушку.
— Туда нельзя,— возразил он, качая головой.
Я легонько толкнул его.
— Не будьте злым; Уголовная бригада Восточного Манхэттена.
Он не отступил ни на шаг.
— Да. Отлично. Вы ведь Стоун, Вы тот тип, которого называют Большой Герман. Но судя пo тому, что я слышал, вы больше не тот, за которого себя выдаете. Вас отстранили от должности.
Я закурил сигарету.
—-Об этом уже знают?
Он пожал плечами.
— Ну да! Об этом говорили по радио в шестичасовом информационном выпуске.
Я принял заинтересованный рид.
— Вот как. И что Же они рассказали?
— Что вас отстранили от должности. Поскольку вы были в ярости и вопили, что ваша жена не убивала этого типа из Гринвич-Вилледж и что вам наплевать на все свидетельства. Нарушение субординаций.
— Это действительно так. Я признаюсь.
Я сделал шаг вперед. Он положил руку мне на грудь. Я раздавил на его лбу окурок и прежде, чем он успел закричать, заставил его забыть про боль, выдав ему левой отличный удар, от которого он широко расставил ноги и замотал головой, как кот, который увидел старую банку с сардинами.
В коридоре раздался голос, который предупреждал:
— Больше чем пять минут, девушки!
Дверь в уборную была открыта, и я заглянул внутрь. Там находилось пять девушек. Все более или менее в теле, две из них еще в сценической одежде: трусиках и лифчике.
Малышка, ближайшая к двери, крошка, которой не больше семнадцати-восемнадцати лет, переодевалась для первого номера.
— Вот как? — проговорила она. — Мужчина! Ну девочки, к бою!
Полиция обычно их мало смущает. Они привыкли к ней и продолжают, не стесняясь, заниматься своими туалетами, будто здесь никого нет.
— Ну так что же? Что такое еще мы сделали? — спросила меня малышка.
Я положил на туалет фотографию Симона вместе с двадцатью долларами.
— Ничего. Я ищу этого парня, и двадцать долларов получит тот, кто скажет, где он.
Каждая девчонка подходила и приподнимала банкноту, чтобы посмотреть на фотографию. Две из них сказали, что очень сожалеют, другие не сказали ни слова. Потом из зала донесся звук саксофона, и все они сразу умчались в коридор. Вдруг одна из них остановилась и вернулась, очень миленькая девочка, с веснушками на вздернутом носике.