Кроме Отто Гана, фон Вейцзекера и Виртца мы захватили двух более молодых ученых. Они были для нас интересны тем, что привели некоторые новые исследования в области разделения изотопов. Это очень озадачило фон Вейцзекера: он, очевидно, думал, что эта молодежь имеет слишком мало значения, чтобы ее нужно было интернировать.
«По какому принципу нас отбирали?» — сетовал он.
Трудно было принимать решение относительно фон Лауэ. По непроверенным слухам, он был главным деятелем в немецком урановом проекте, но все прямые доказательства говорили о том, что он не имел ничего общего с этим. За все время гитлеровского режима, включая и годы войны, фон Лауэ открыто выступал против нацизма, его действий и идеологии. Он никогда не уступал им, и многие из его друзей опасались за его свободу и даже жизнь. Его пример показывает, что при наличии мужества вовсе не было необходимости гнуть шею перед нацистскими тиранами и лизать их сапоги.
Когда фон Лауэ во время войны приезжал в Швецию, он оттуда написал письма своим друзьям в союзных странах и описал положение внутри Германии. В Стокгольме он прочитал лекцию, в которой упоминал также и о теории относительности, за что по возвращении получил строгий выговор от нашего «старого приятеля» — бригаденфюрера СС, имперского директора, профессора, доктора Рудольфа Ментцеля.
Поклонник компромиссов, фон Вейцзекер посоветовал фон Лауэ так ответить своему официальному критику: «Теорию относительности следовало бы разработать без Эйнштейна, но ее не разработали без него». Фон Лауэ отказался от такого приспособленчества; вместо этого он опубликовал статью о применимости теории относительности и написал фон Вейцзекеру: «Вот это и должно быть моим ответом».
В 1914 году фон Лауэ получил Нобелевскую премию и до сих пор остается одним из ведущих физиков-теоретиков мира. Этот человек в течение войны фактически был на нашей стороне. Он достоин уважения своих коллег во всем мире как за научные познания, так и за личные качества. Такие люди, конечно, были редки в Германии. Тем не менее я решил интернировать его вместе со всеми остальными. Я считал, что наши ученые с успехом смогут обсудить с ним будущее немецкой физики. Но, хотя я и усиленно рекомендовал это, а наши военные обращались с ним очень хорошо, эти мои рекомендации так и остались невыполненными. В официальных бумагах я несколько раз повторял их и, наконец, сразу после Хиросимы писал относительно фон Лауэ и Отто Гана:
«Я усиленно рекомендую, чтобы им была предоставлена возможность скорее встретиться со своими коллегами из стран союзников для обсуждения вопроса об общем состоянии науки в Германии перед войной и во время войны. Они смогли бы выработать конструктивные предложения для будущего. Если предполагается хотя бы в малых масштабах как-то оживить в Германии научное образование, — с нашей помощью или без нее, — то желательно, чтобы именно эти люди стояли у руководства этим делом».
Наконец караван командирских машин и джипов отбыл в Гейдельберг, увозя и шестерых наших пленников. Провожая их, я не мог не вспомнить прелестную карикатуру Джемса Сарбера, снабженную подписью «Захват трех профессоров-физиков». Я чувствовал себя немного похожим на сарберовскую свирепую женщину, направившую пистолет на бедных испуганных профессоров. Во всяком случае, я радовался тому, что воспротивился планам полковника Паша о проведении воздушной операции против физиков. Осуществись она, мы, если можно так выразиться, «пересарберили» бы самого Сарбера.
Совершенно очевидно, в целом немецкая урановая организация была смехотворно мала по своим масштабам. Здесь, в центральной группе лаборатории все, что было смонтировано, умещалось в небольшой подземной пещере, в пристройке к маленькой текстильной фабричонке и в нескольких комнатах старого пивоваренного завода. Справедливости ради следует отметить — оборудовано все было хорошо, но по сравнению с тем, что было сделано в Соединенных Штатах, выглядело жалким. Нам даже иногда, приходила в голову мысль, что наше правительство тратило больше денег на одну нашу разведывательную миссию, чем германское — на весь их урановый проект.